Старость - Симона де Бовуар

этой форме его вновь захватывает целое мира, извращая его смысл. Человек, умирающий молодым, может не застать этого перерождения вещей, но с течением времени оно происходит неизбежно. Эйнштейн стал его невинной жертвой. В случае Ганди ответственность очевидна: Неру с тревогой предчувствовал катастрофу, которой обернется религиозный фанатизм, подогреваемый самим Ганди. Упрямо придерживаясь идеи ненасилия, тот не сумел разглядеть, какая ярость нарастала внутри обеих общин. Реальности он предпочел принцип, а средство — цели: результат вступил в противоречие с делом всей его жизни. Для человека нет, пожалуй, участи трагичнее, чем быть свидетелем того, как его деятельность, достигнув, казалось бы, своей цели, в этот самый миг оказывается своей совершенно искаженной подделкой.

Не случайно старость этих трех деятелей завершилась плачевно. Политик создан для того, чтобы вершить историю, а затем быть ею уничтоженным. Он воплощает собой определенный исторический момент, от которого он, что бы он ни делал, уже не может оторваться. Даже если он пытается приспособиться к новому порядку вещей, в глазах общественности он остается человеком определенной тактики, определенного метода, определенного указа. Клемансо был человеком войны — и сразу после ее окончания оказался оттеснен на обочину. То же самое приключилось и с Черчиллем, который привел Англию к победе, но в день этой победы уже казался устаревшим. Ганди добился независимости Индии, но именно эта независимость породила такую ситуацию, при которой его принципы должны были быть отвергнуты. Некоторые старики предпочитают не замечать, как события опровергают их жизни: тогда они кажутся еще более закостенелыми.

Поскольку их отстранили от власти ради иной политической линии, оппозиционной их прежней, старые политические деятели склонны порицать настоящее и не питают надежд на будущее; так или иначе, действие — это не произведение: оно выживает лишь посредством памяти о себе, но не продолжается ни в какой материальной форме; по ту сторону непредсказуемого хода истории всё, что человек действия может надеяться передать потомству, — это воспоминание о том, что он сделал, и о своем образе. Большинство политиков придает этому огромное значение. Лишенные власти — а порой даже продолжая занимать свои должности, — они принимаются писать мемуары, неизменно — апологии себя, нападки на противников, зачастую сомнительные с точки зрения истории. В них они обращаются не столько к настоящему, сколько к будущему, где надеются найти справедливость, в которой, по их мнению, им отказал их собственный век.

* * *

Мы видим, что почти во всех областях, за редчайшими исключениями, отношение пожилого человека к времени, в котором он живет, кардинально меняется. Занятное выражение — «в мое время» — указывает как раз на такую перемену: о странности этой фразы в «Бланш, или Забвение» упоминал Луи Арагон. То время, которое человек считает своим, — это время его замыслов и их претворения в жизнь; но наступает момент, когда по причинам, о которых здесь уже шла речь, эти замыслы, его дела захлопываются у него за спиной. Настоящее теперь принадлежит более молодым, которые реализуют себя в нем через свою деятельность, наполняют его своими проектами. Став непродуктивным, неэффективным, пожилой человек предстает перед самим собой как выживший. Отсюда и его стремление оборачиваться к прошлому: именно там он жил по-настоящему, чувствовал себя полноправной личностью, живым существом.

Его время — это еще и время, населенное людьми его поколения. Сегодня трауров меньше, чем раньше. Когда-то пятидесятилетний человек уже становился свидетелем смертей своих родителей, дядь и теток, многих братьев и сестер, возможно — супруга или супруги и даже некоторых детей. Жизнь представлялась чередой похорон, и дожить до старости означало обречь себя на одиночество. В наши дни, достигнув 50, многие теряли разве что бабушек и дедушек. Но если тебе 70 или 80, то ты уже застал смерти большинства своих современников — и теперь одиноко плывешь через столетие, населенное людьми моложе тебя. Даже в нынешнем возрасте мое отношение к разным поколениям изменилось; осталось лишь одно более пожилое, чем мое собственное, но и оно с каждым днем уменьшается, оказываясь на пороге исчезновения. Мое поколение, некогда многолюдное, сильно поредело. Те, кто в моих глазах представлял молодежь, сегодня — зрелые мужчины, отцы, а порой уже и деды, укоренившиеся в своей жизни. Если я хочу взглянуть на вещи действительно молодым взглядом, мне нужно обращаться к поколению, стоящему ступенью ниже. Через несколько лет я достигну того, что мадам де Севинье называла «наивысшей стадией в нашей семье». К этому моменту одиночество и его печали начинают подбираться к нам вплотную. В 1702-м, в 82 года, Нинон де Ланкло с грустью констатировала, что тем, кто долго живет, «уготована печальная участь — остаться в одиночестве в новом мире»[223]. В своем мрачном замке, где Казанова доживал свои дни, он писал: «Величайшее несчастье для человека — пережить всех своих друзей». А великий старец, о котором с почтением говорит Ретиф в «Жизни отца моего», обращается к юному собеседнику: «Мальчик мой, не завидуй ни моей судьбе, ни моей старости. Уже 40 лет прошло с тех пор, как умер последний друг моего детства, и я чувствую себя чужаком и в собственной стране, и в собственной семье. Вокруг нет никого, кто счел бы себя мне ровней, другом, товарищем. Это проклятие — слишком долгая жизнь». Он признается, что не испытывает никаких чувств к своим правнукам и что те, в свою очередь, вовсе не интересуются им: «Вот она, правда, мой дорогой друг, а не благостные россказни городских говорунов».

Пожилой человек теряет не только своих ровесников: нередко исчезает и целый мир, к которому он принадлежал. Мы уже видели, что некоторые старики встречают эту перемену с удовольствием, даже с гордостью — но лишь постольку, поскольку она не ставит под сомнение их прошлое. Если же новый порядок вещей отрицает всё, чем они жили, во что верили, что любили, — они чувствуют себя изгнанниками.

Это одна из черт старости, которая поразила Бальзака и которую он передал с особенной выразительностью: старик переживает не только свою эпоху, но и самого себя. Таков полковник Шабер, которого сочли убитым при Эйлау и который, скитаясь много лет, возвращается в Париж за признанием, женой и богатством. Сама его наружность указывает на его состояние: «Старый солдат был на редкость сух и тощ. Гладкий парик, намеренно надвинутый на лоб, придавал ему какой-то таинственный вид. Глаза его как бы подернуты были прозрачной пленкой. <…> Бледное, без кровинки, лицо, узкое, как лезвие ножа, <…> казалось лицом мертвеца. <…> Поля низко надвинутой на лоб шляпы бросали черную полосу тени на всю верхнюю