Старость - Симона де Бовуар

часть лица. Эта причудливая, хотя и вполне объяснимая игра света подчеркивала, в силу резкого контраста, извилистые и холодные линии глубоких морщин, общий мертвенный тон этого бескровного, как у покойника, лица. И, наконец, полнейшая неподвижность тела, этот взгляд, лишенный тепла, как нельзя полней сочетались с выражением какого-то унылого безумия…»{98} Его жена, повторно вышедшая замуж и разбогатевшая, отказывается вернуть Шаберу его деньги, которые присвоила. У него нет сил ввязываться в тяжбы: «Его подтачивал один из тех недугов, для которых медицина не нашла еще имени… эту болезнь можно бы назвать „сплином несчастия“»{99}. Из великодушия он решает остаться мертвым в глазах закона. Но поведение жены настолько отвращает его, что он подумывает о самоубийстве. Он исчезает; бродяжничает и называет себя Гиацинтом. Он убегает в Бисетр.

Другой выживший — это Фачино Кане, который появляется перед рассказчиком, играя на кларнете на деревенской свадьбе: «Представьте себе под копной серебристо-белых волос гипсовую маску Данте, озаренную красноватым отблеском масляной лампы. Горькое, скорбное выражение этой могучей головы еще усугублялось слепотой, ибо мертвые глаза оживляла мысль; они как бы струили огненный свет, порожденный желанием — единым, всепоглощающим, резко запечатленным на выпуклом лбу, который бороздили морщины, подобные расселинам древней стены… Что-то величественное и деспотически-властное чувствовалось в этом престарелом Гомере, таившем в себе некую „Одиссею“, обреченную на забвение. Величие его было столь ощутимо, что заставляло забывать его унижение, властность — столь живуча, что торжествовала над его нищетой. Все бурные страсти, которые приводят человека к злу или к добру, делают из него каторжника или героя, выражались на этом лице, столь благородном по очертаниям, смугловато-бледном, как обычно у итальянцев, — лице, затененном седеющими бровями, которые нависали над глубоко запавшими глазницами, где так же страшно было встретить огонь мысли, как страшно, заглянув в пещеру, обнаружить там разбойников с факелами и кинжалами. В этой клетке из человеческой плоти томился лев, бесполезно растративший свою ярость в борьбе с железной решеткой. Пламя отчаяния угасло под пеплом, лава окаменела; но борозды — застывшие потоки, еще слегка дымящиеся — свидетельствовали о силе извержения и вызванных им бедствиях»{100}. Этот человек, как затем выясняется, — потомок венецианского патриция; после бурных и ярких приключений он оказался слепым и обездоленным. Как и у Шабера, в его истории выживание сопряжено с падением, сквозь которое всё же пробивается величие.

Следует упомянуть также странного и зловещего старика, которого Бальзак описывает в начале «Сарразина»{101}. Он уподобляет его «…существу, для которого трудно было подыскать название на человеческом языке, этой форме без субстанции, бытию без жизни или жизни, лишенной движения… На нем были короткие черные шелковые панталоны, болтавшиеся вокруг его тощих бедер, словно спущенный парус. Анатом, взглянув на маленькие сухие ноги, поддерживавшие это странное тело, несомненно узнал бы признаки жестокого старческого истощения. Эти ноги напоминали две скрещенные кости на могиле. Чувство глубокого ужаса за человеческое существо охватывало душу, когда, присмотревшись, вы улавливали страшные признаки разрушения, произведенного годами в этом непрочном механизме. На незнакомце был белый вышитый золотом жилет, какие носили в старину, белье его сверкало ослепительной белизной. Жабо из порыжевших от времени английских кружев, таких драгоценных, что им позавидовала бы любая королева, пышными желтоватыми сборками падало на его грудь; но на нем эти кружева производили скорее впечатление жалких отрепьев, чем украшения. Среди этих кружев, словно солнце, сверкал бриллиант неимоверной ценности. Эта старомодная роскошь, эти бесценные и безвкусные украшения с особой резкостью оттенили лицо этого странного существа. Рама была достойна портрета. Черное лицо было заострено и изрыто во всех направлениях: подбородок ввалился, виски впали, глаза терялись в глубоких желтоватых впадинах. Выступавшие, благодаря неимоверной худобе, челюсти обрисовывали глубокие ямы на обеих щеках. Все эти выступы и впадины при искусственном освещении создавали странную игру света и теней, которые окончательно лишали это лицо какого-либо человеческого подобия. Да и годы так плотно прилепили к костям тонкую желтую кожу этого лица, что она образовала множество морщин, то кругообразных, словно складки, разбегающиеся по воде, потревоженной камнем, брошенным в нее рукой ребенка, то лучистых, как трещины на стекле, но всегда глубоких и таких уплотненных, как листки в обрезе книги. Нетрудно встретить стариков с более отталкивающей наружностью, но появившемуся перед нами призраку вид неживого искусственного существа особенно придавали щедрой рукой наложенные на его лицо-маску румяна и белила… Череп этой жалкой развалины был прикрыт белокурым париком, бесчисленные завитки которого свидетельствовали о необычайной претенциозности». Бальзак описывает драгоценности, которыми было усыпано это существо. «На посиневших губах этого японского идола застыла мертвенно-неподвижная улыбка, насмешливая и неумолимая, как улыбка мертвеца. От этой молчаливой и неподвижной, словно статуя, фигуры исходил пряный запах мускуса, как от старых платьев, которые наследники покойной герцогини вытаскивают из ящиков шкафа во время описи унаследованного имущества. Когда старик обращал свой взгляд в сторону танцующих, казалось, что его глазные яблоки, не отражающие световых лучей, поворачиваются при помощи какого-то незаметного искусственного приспособления». Этот человек был когда-то знаменитым кастратом Замбинеллой, выступавшим в театрах Рима в женских ролях.:. Один из них, скульптор Сарразин, предсказал ему этот ужасный конец: «Оставить тебе жизнь — не значит ли обречь тебя на нечто худшее, чем смерть?»

Толстой с исключительным мастерством изобразил человека XVIII века, оказавшегося в изоляции в веке XIX: старого князя Болконского, отца князя Андрея. Для написания его портрета Толстой вдохновлялся рассказами о своем деде по материнской линии, Николае Волконском, тиранившем свою дочь — мать писателя. У нее была француженка-гувернантка, мадемуазель Геннисьен. Потому этот портрет имеет ценность документального свидетельства. Старый князь носит расшитый кафтан, пудрит парик — при его появлении возникает ощущение, будто зрителя переносят в другое столетие. Он в добром здравии, у него прочные зубы. В свете он уже не имеет настоящего влияния, но его уважают. До маниакальности упорядоченный, всегда с неизменным церемониалом, он внушает ужас окружающим своей суровой требовательностью. У него есть свои занятия, он даже уделяет им много времени; но в них есть что-то устаревшее; он строит, сажает деревья и, главное, запирается у себя в кабинете, предаваясь научным изысканиям в духе любителей просветительского XVIII века. Верный старым обычаям и заключенный в предрассудках своего времени, он насмехается над военными нового поколения и не воспринимает Бонапарта всерьез. Однажды утром, одеваясь, он просит сына изложить планы предстоящей кампании, но не слушает его. Он прекрасно осведомлен о политической и военной ситуации, однако смотрит на современный мир с иронией и презрением. У него «сухой,