Старость - Симона де Бовуар

class="p1">8 ноября, на первом заседании нового состава парламента, Клемансо с волнением приветствовал избранных депутатов от Эльзаса и Лотарингии. Его встретили овациями. Однако он не стал добиваться продления своих полномочий в сенате. Ему было 80 лет, он был утомлен. Его сторонники хотели, чтобы он баллотировался в президенты. «Так они хотят моей смерти!» — возмутился он. Вернувшись из поездки в Лондон, возможно под влиянием Ллойд Джорджа, он всё же согласился выдвинуть свою кандидатуру, но без особого энтузиазма, так что противники обвинили его в презрении к парламенту. Ярый антиклерикал, он выступал против восстановления дипломатических отношений Франции с Ватиканом — и тем самым настроил против себя всех католиков; те объединились с социалистами. Фош, Бриан, Пуанкаре вели активную кампанию против него. На подготовительном собрании накануне голосования большинство отдали предпочтение Дешанелю. Клемансо отказался участвовать в выборах и заявил, что, даже если его изберут, он откажется от поста: «Я бы мог еще пригодиться, — сказал он одним вечером Барресу. — Но для меня так лучше. Мне 80. Об этом никто не задумывается. А я задумываюсь, и порой мучительно». На следующий день был избран Дешанель.

Он не мог смириться с тем, что его «отправили на покой». Его гордость была глубоко уязвлена. Он удалился в Вандею, в уединенный домик у моря, и с тех пор наотрез отказался читать всё, что о нем писали, будь то похвала или критика. Здоровье у него было поразительное. Он побывал в Египте, совершил крайне утомительное путешествие в Индию и по возвращении заявил: «Я чувствую себя моложе, чем когда-либо». «Казалось, что с возрастом он не терял, а накапливал жизненные силы», — написал Альфред Капю. Но политическая ситуация причиняла ему страдания. В Сартене, на Корсике, в своей речи он выразил сожаление по поводу того, что условия Версальского договора так и не были полностью реализованы. Его угнетали уход Америки, нерешенный вопрос с репарациями, уступки Германии, возвращение к власти Бриана, которого он ненавидел, и то, что он именовал моральным упадком Франции. Он продолжал бороться, но через других. Он основал газету L’Écho national, редакцию которой поручил Андре Тардье; проект провалился.

Газета New York World попросила его высказать мнение о роли Америки в войне и в деле мира — и он решил поехать в Соединенные Штаты с частным визитом, с целью изложить свою позицию лично. Он вылетел 11 ноября. Это был триумф. Несмотря на то, что ему был уже 81 год, он выступил 30 раз за три недели, стараясь «разбудить американцев». Аудитории были огромными, публика встречала его овациями. Однако его поездка не имела никаких политических последствий. Вскоре после этого оккупация Рура лишь усугубила антагонизм между Америкой и Францией.

Вернувшись во Францию, он, несмотря на поступавшие предложения, отказался вернуться в парламент, но с горечью следил за развитием событий. 26 апреля 1922 года он писал: «Ситуация с каждым днем ухудшается в Генуе, где нас с удручающей покорностью направляет Ллойд Джордж. Разрыв или подчинение — и вот мы уже на дне… Я страдаю от этого сильнее, чем могу выразить словами». И еще: «Преданный своими правительствами, преданный своей прессой — вот участь нашего народа». Он упрекал Бриана за уступки. Когда в январе 1922 года Пуанкаре сменил его и занял Рур, Клемансо посчитал, что эта мера запоздала и утратила всякую силу. Она показалась ему опасной и бесполезной: «Этот ваш Пуанкаре напоминает мне ребенка, что играется с пылающими головешками среди бочек с порохом», — писал он одному из друзей.

Он находил утешение в прогулках у моря, пеших или на экипаже, в уходе за розами, в приемах гостей. Он работал над своим «Демосфеном». В письме к другу он писал: «Мне 82 года, этим всё сказано. Тело держится неплохо. Голова в порядке. И сердце тоже». И: «Я ничего не прошу и — меня не упрекнут в эгоизме — собираюсь умереть более или менее счастливым, посреди ожесточенной борьбы противоборствующих судеб». Он написал также «Мысли на закате». «Благодаря этому[220], — сказал он Вормсеру в октябре 1925 года, — я прекрасно провел четыре года, которые в противном случае провел бы в слезах… Странно, не правда ли, что конец моей жизни так противоречит тому, кем я был, моему характеру? Этим я обязан работе. Она меня отвлекла, возвысила. Меня больше не трогает эта муравьиная суета».

На самом деле его одолевали приступы усталости и депрессии. Меланхолия прорывалась в письмах и речах. После Пуанкаре к власти пришел «картель левых», стремившийся к сближению с Германией. Клемансо пришел в ярость. Он видел, как Кайо и Мальви, оправданные, снова становятся министрами. Бриан подписал Локарнские договоры и был провозглашен новым апостолом мира. Для Клемансо всё это было цепью унизительных пощечин. Когда в 1926-м был сформирован кабинет национального союза, в который вошли два его злейших врага — Бриан и Пуанкаре, — его гнев достиг апогея: он порвал с Тардье, когда тот согласился войти в состав правительства. Он написал гневное письмо президенту Кулиджу, потребовавшему от Франции выплаты долгов. Он пророчествовал бедствия: «Через пять лет, через десять — когда им вздумается — боши войдут к нам». И это, впрочем, было недалеко от истины. Он говорил и так: «Время, в которое мы живем, — это сплошное ничтожество!» Рене Бенжамену, приехавшему навестить его в загородный дом, он сказал: «Это жалкое, недолговечное создание — Франция XX века, — всё, я от нее отрешился… Человек, достойный этого имени, сдох бы от затхлости тех ничтожеств, что нами правят. Мне хорошо здесь, где я есть». Его предсказания о будущем были мрачными: «У вас будет гниющая разложившаяся эпоха, и она не продлится долго. Бриан вместе с Германией всё вам устроят. Вы переживете затхлый мир эпохи упадка». Он утратил всякую страсть, всякую веру: «Надеяться? Это невозможно! Я больше не могу — я, который больше не верит в то, что некогда вдохновляло, — в демократию».

Тесная дружба связывала их с Клодом Моне. По его просьбе художник согласился передать государству серию «Кувшинки», которую Клемансо глубоко ценил. Администрация изящных искусств предоставила оранжерею в распоряжение художника. Но тот — Клемансо называл его «королем брюзг» — чинил массу препятствий и расторг дарственную. Позже он подтвердил свое намерение, но умер в декабре 1926 года, не дождавшись окончания установки. За шесть месяцев до этого Клемансо потерял своего близкого друга Жоффруа, к которому был глубоко привязан. Ушли также его брат Альбер и верная служанка Клотильда. Одиночество тяготило его: «Ах, как грустно под конец жизни! Вокруг больше никого нет», — сокрушался он. Его здоровье стало понемногу сдавать: «Жаль, что я почти здоров, — жаловался он, — единственная моя болезнь в том, что