Старость - Симона де Бовуар

по крайней мере, стабильного типа возраст может умножать квалификацию. В неподвижном мире пожилой человек, если он стремился к развитию, оказывается впереди тех, кто начал позже. Но в подвижном мире, каков он сегодня, дело обстоит иначе. Индивидуальное становление вписано в социальное, не совпадающее с ним; этот разрыв работает против старика, который неизбежно отстает от своего времени. Чтобы идти вперед, ему приходится снова и снова вырываться из прошлого, которое с каждым годом всё теснее сковывает его; он движется медленно. Однако человечество не представляет собой монолит: перед лицом прошлого, тяготеющего над старыми поколениями, новые остаются свободными и принимают эстафету, пока сами не окажутся придавлены весом практико-инертного и не будут вытеснены новыми молодыми. Индивид не в силах участвовать в этой гонке, чей замысел бесконечно возрождается в своей свежести. Он оказывается позади. В водовороте перемен он остается прежним: он обречен устареть.

В области знания человек неизбежно отстает. Я вижу это на собственном примере: с 20 лет я многому научилась, но с каждым годом становлюсь относительно всё менее осведомленной, поскольку открытия множатся, науки обогащаются и, несмотря на все мои усилия оставаться в курсе происходящего — хотя бы в отдельных областях, — число вещей, о которых я ничего не знаю, неумолимо растет.

Чтобы точнее понять процесс утраты значимости, нужно оставить в стороне общие рассуждения и рассмотреть различные виды деятельности в их специфике. Но прежде всего отметим: отстающим старик оказывается в той мере, в какой он хочет участвовать в развитии общества; как потребитель он вполне пользуется техническим прогрессом — и вовсе не страдает от него, напротив, встречает его с энтузиазмом. Толстой в принципе презирал всё новое; но граммофон и кинематограф приводили его в восхищение — он даже подумывал о том, чтобы писать сценарии. Он посещал автомобильные гонки и хотел увидеть аэропланы. Андерсен в 65 лет восторгался скоростью передвижения: теперь через всю Швецию можно проехать за 24 часа, тогда как раньше на это уходила неделя. «Мы, старики, переносим естественные неудобства переходной эпохи, находясь меж двух поколений; но это страшно интересно», — говорил он. Уэллс в 70 лет страстно интересовался всеми техническими новинками, особенно кино. В коммуне Плодем, изученной Эдгаром Мореном[208], есть старики, немощные, больные, забытые, которые считают себя пригодными лишь для того, чтобы стеречь дом, как псы. Есть и другие, которые, хотя и здоровы, запираются в прошлом: они не умеют ни читать, ни писать, отказываются от водопровода, газа, электричества: «А зачем нам это? Это не для нашего возраста», — поясняет один из них. Но большинство восхищены современным миром: «Видали же мы всё — от велосипеда до Луны», — говорит восьмидесятилетний плотник. Они вспоминают свое изумление при виде первых автомобилей, первых самолетов; отопление мазутом, телевизор приводят их в восторг. Прошлое кажется им временем варварства: «100 лет назад — ох! — тут и правда жили как дикари. А теперь мы цивилизованные: люди хоть читать и писать умеют. Раньше была нищета, теперь живем хорошо». Они с восхищением смотрят на молодых, которые ловят рыбу с помощью машин и радаров. Они субъективно гордятся тем, что мир объективно продвинулся вперед. Пока не затронуты их интересы, их прошлое, их образ жизни — их ничто не отталкивает от человечества: они с радостью узнают себя в нем. Его развитие — прекрасное зрелище, которое они наблюдают со стороны, не ощущая, будто оно ставит их под сомнение.

В Плодеме бросается в глаза разительный контраст между настроем глубоко пожилых, уже неактивных людей и позицией мужчин от 50 до 60 лет, которые еще трудятся. Эти последние вступают в конфликт со своим временем, так как оно ставит под угрозу их экономические и идеологические интересы. Они сопротивляются модернизации сельского хозяйства: она потребовала бы от них обучения, к которому они внутренне не готовы. Они привязаны к устоявшимся привычкам, составлявшим суть их жизни; они не хотят отказываться от плодов своего опыта и оказаться в положении уступающих молодым, которым гораздо легче управиться с новой техникой. Многие упорствуют в своем неприятии, и тогда сыновья уходят работать в город, а отцы чувствуют себя брошенными. «Скольких стариков предали их дети! — говорит пятидесятипятилетний фермер. — Весь свой опыт вкладываешь, чтобы всё устроить как следует, и никто не перенимает эстафету!»[209]

В одном из октябрьских выпусков газеты France Soir за 1968 год я нашла следующую криминальную хронику: «Во дворе прогремел взрыв: мой свекор только что убил Вольфа, нашу овчарку. Жан, мой муж, открыл дверь. Его отец выскочил. В руке у него была граната. Жан бросился на него, они стали бороться. Граната упала, покатилась по земле и взорвалась», — рассказала Доминик. Альбер Рузе, 65 лет, фермер из Шенье (Кот-д’Ор), страдавший неврастенией, накануне решил уничтожить всю свою семью, начав с сына Жана, 25 лет, которого он упрекал за то, что тот ведет хозяйство по-современному. «В мои времена вставали на рассвете, чтобы подготовиться к дневной работе, и не нужно было тратить кучу денег на машины, чтобы обрабатывать землю», — отмечал он. И отец, и сын погибли при взрыве.

В случае с крестьянами общество еще допускает выбор между верностью прошлому и открытостью будущему; но есть и другие ситуации, где старый ремесленник или лавочник безвозвратно обречен — под натиском развития промышленности и торговли. В конце XIX века появление крупных магазинов привело к разорению множества мелких торговцев. Именно об этом рассказывает Золя в романе «Дамское счастье»{94}. Он описал сопротивление и отчаяние старшего поколения, которое лишают будущего. Бодю — с желтым лицом, белыми волосами, властный хозяин — владеет лавкой «Старый Эльбёф», столетним магазином с низким потолком и глубокими, пыльными витринами. Прямо напротив — великолепие универмага: сверкающая витрина с тканями как бы насмехается над ним. Когда его племянница, только что приехавшая в Париж, видит его, он стоит на пороге, с налитыми кровью глазами и перекошенным ртом, яростно глядя на прилавки «Дамского счастья». В его старомодной лавке — дубовые прилавки, отполированные временем, ящики с массивными железными скобами, тюки темных тканей, поднимающиеся до самого потолка, — и почти не осталось клиентов. Бодю сжигает ярость, ненависть. «Ох, боже мой!.. Боже мой!» — охает он, увидев, что его племянница перешла работать в магазин напротив. Он негодует, он пророчит гибель новому делу: магазин модных новинок не должен продавать всё подряд, это какой-то «базар». «Аршинники торгуют мехами, не потеха ли это, скажи на милость?» Он не может примириться с крахом всех традиций, на которых держалась его жизнь. Он изъеден изнутри. Когда-то его лавка была самой бойкой в округе и он этим