Старость - Симона де Бовуар

случаются в математике. Однако существует блистательное исключение. Эли Жозеф Картан в 67 лет опубликовал работу, совершенно новую по отношению ко всей своей прежней деятельности, и она вошла в историю математики. В этом сочинении он решил задачи, которые сам поставил в 28 лет и на которые не смогли найти ответ даже величайшие математики своего времени. Есть еще несколько подобных примеров, но их единицы. Бесплодие пожилого математика столь известно, что группа Никола Бурбаки не принимала в свои ряды никого старше 50.

Угасание научной продуктивности ученых связано не с биологическим старением. Здесь дело не в переутомлении, нервной изношенности или умственном истощении; многие из них до самого конца сохраняют отличное здоровье. С чем же тогда связано то, что по достижении определенного возраста они больше не делают открытий?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно прежде всего понять, какой выбор делает человек, когда решает посвятить себя науке. Объект его исследования — это универсальное, постигаемое через символы и абстрактные понятия. Это предполагает, что он должен установить универсальное в себе самом. Он подавляет свою субъективность, чтобы мыслить в рамках рациональной системы, одинаково справедливой для всех. Даже если он работает в одиночку, он не один: он участвует в коллективном деле, которое, продвигаясь разными путями, стремится к единству. Сегодня он, как правило, входит в состав научной группы, где каждый ощущает себя тождественным другим. Ученый — не искатель приключений: он продолжает дело своих предшественников, идет по уже частично проложенным тропам, и рядом с ним идут другие исследователи; они сталкиваются с одними и теми же препятствиями, и случается, что в разных местах одновременно изобретается способ их преодоления: индивидуальное открытие бывает подготовлено и вызвано всей наукой в целом. Конечно, как бы подчинен он ни был своему предмету, ученый — почти вопреки себе — остается уникальным субъектом: у него есть собственное видение вещей, он способен вообразить, он принимает решения. Именно это и объясняет, почему он порой выходит за пределы коллектива и находит оригинальную идею. Но выбор в пользу универсального делает такие озарения редкими и краткими. Нетрудно понять, почему они чаще всего случаются в юности или в начале зрелости: тогда ученый охватывает весь комплекс знаний, составляющих его специальность, он видит их свежим взглядом, улавливая в них пробелы и противоречия; он осмеливается предложить решения — ведь у него впереди целая жизнь, чтобы исправить свои ошибки и развить предчувствуемые истины. Позже требуется огромная работа, чтобы извлечь последствия из сделанного открытия, проверить их, организовать. Тогда наука вновь становится делом коллективным — и вовсе не обязательно именно первооткрыватель будет наилучшим исполнителем этого этапа. Чаще всего он остается человеком одного момента, одной идеи, тогда как дальнейшее развитие науки потребовало бы нового прорыва[211].

Один крупный математик, которому было 55 лет, сказал мне, что читает математические труды с большей легкостью и с бóльшим толком, чем в молодые годы; его способности к пониманию, обобщению, накопленный опыт — всё это обогатилось. Но любознательность, признался он, притупилась. В 25 лет, жертва юношеской иллюзии, расширяющей будущее до бесконечности, он мечтал охватить все разделы математики. Теперь он спокойно относится к тому, что не читает работы, не относящиеся прямо к его специальности, и многое остается вне его поля зрения. Сегодняшняя математика, объяснил он, столь специализирована, а между ее направлениями — такие преграды, что он с большей легкостью может следить за защитой биологической диссертации, чем за лекцией коллеги, работающего в чуждой ему области математики. Он считает, что исследователь, не порвавший с наукой, еще долго сохраняет способность к открытиям — но ему мешают эпистемологические препятствия, о которых молодые даже не подозревают. Сегодня Эварист Галуа был бы невозможен: чтобы овладеть богатством современной математической системы, нужно быть в возрасте между 25 и 30. Собственно, тогда наступает самый благоприятный момент для изобретательства. Позже зачастую появляются внутреннее сопротивление, скованность. Если ты знаешь, что ни один человек не смог доказать истинность или ложность какой-либо теоремы, если сам безуспешно пытался — решаешь, что на этом только время потеряешь, и забрасываешь. С ним это произошло 11 лет назад. А потом один русский математик сказал ему, что решил эту задачу. Тогда он вновь взялся за нее: раз найти решение возможно, отступать было уже нельзя. И он отыскал его — быстро, просто соединив две другие теоремы, которые давно знал. Такое случается часто, сказал он мне. В этом отношении молодежь обладает огромным преимуществом. Молодые люди, как правило, не знают, сколько умов уже обломало зубы об эту задачу; они берутся за нее с уверенностью — и у них вся жизнь впереди, у них нет соблазна сэкономить усилия.

Более прочего, поведал мне мой собеседник, на пожилого ученого давит его прошлое в виде устойчивых ментальных привычек и идеологических пристрастий. Сегодня математика обновляется с головокружительной скоростью, и каждое новое направление ставит под сомнение всю прежнюю систему. Каждый раз приходится осваивать язык, радикально отличный от прежнего. Разумеется, его предпочитают не просто так: он адекватнее, быстрее, он облегчает открытие. Тот, кто не решается его принять, вынужден переводить новые истины на старый, привычный для себя язык, и это катастрофически тормозит его работу. Случается, что профессор 40 лет не понимает изложения собственных теорий, если оно сделано двадцатипятилетним математиком для своих товарищей того же возраста на новом языке, который они, в отличие от профессора, знают и разделяют. Старший коллега не может надеяться обогнать тех, кто владеет этим более точным инструментом. Однако учить иврит или китайский в определенном возрасте трудно, это выбивает из колеи — так и здесь; а потому многие стареющие ученые просто отказываются переучиваться. По отношению к собственной мысли у математика возникает внутренняя скованность, он отстраняется от нее. «Когда у меня возникает интуиция новой теоремы, — сообщает он, — я понимаю, что она вынудит меня пересмотреть всё, что я прежде принимал за данность, и я колеблюсь. С возрастом, — добавил он, — становишься одновременно и более, и менее свободным. Свободнее — по отношению к другим: уже не боишься удивить, нарушить чьи-то предубеждения, оспорить укоренившиеся идеи. Но менее свободным — по отношению к себе». Сейчас у него в печати книга по математике, написанная год назад. Но с тех пор он опубликовал статью, которая делает книгу устаревшей; он пошел дальше, но ему было тяжело противоречить самому себе. А теперь уже и эта статья поставлена под вопрос новой работой, которую он только что завершил. Прогресс в математике — это вовсе не поступательное движение. Это бесконечная череда сомнений,