В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Зимой около нас образовался очень милый и интересный кружок русских, вдохновителями которого были моя мать, проф. Б. П. Вышеславцев[513] и музыкант и ученый музыковед П. И. Ковалев. Вышеславцев со своей женой Наталией Николаевной поселились у нас. Этот блестящий (и ученый) собеседник всегда вносил живую струю во все разговоры, а разговоры велись о чем угодно, о философии и религии, о политическом положении и, конечно, о войне.

Мы знали, что даже в так называемой свободной части Франции всем руководят немцы, но фактически мы их видели очень редко.

Русская колония в По, состоявшая главным образом из беженцев с севера, была чрезвычайно взволнована сообщением о вторжении германской армии в Советский Союз. Она разделилась, одни поддерживали немцев, другие говорили, что из их агрессии ничего не выйдет. Но все же все напряженно ждали освобождения Петрограда от большевиков. Местный старенький священник был готов в любой момент служить по этому поводу благодарственный молебен. Но он не дождался этого момента.

Осенью Наташа была принята в Гренобльский университет, и в холодный зимний день, к огорчению наших многочисленных друзей, мы покинули уютный По и втроем потянулись через всю Францию за ней. Такое путешествие тогда уже было связано с большими трудностями, формальными и материальными. Необходимо было преодолевать всевозможные административные рогатки, подолгу ждать на пересадочных станциях с почти пустыми буфетами и мерзнуть в нетопленых вагонах. Нас с Тамарой, конечно, беспокоила моя мать, которой было уже за семьдесят.

Из солнечного По, славящегося своим мягким климатом, мы попали в суровый, холодный, зимний Гренобль с низко нависшими над ним свинцовыми тучами. К счастью, нас встретила на перроне Наташа, которая всегда была солнечной. Улыбка сияла на ее лице, и эта улыбка сразу обогрела нас.

Она нашла нам квартиру в загородном барском доме с большим садом. В этой квартире показалось нам холодно, сыро и очень неуютно. Прошло много месяцев, пока мы не обжились в ней и не привыкли к ней. Трудно было доставать дрова, трудно было доставать продовольствие. Все подробности жизни попервоначалу были очень трудными. Сперва дрова горели очень плохо, так как были сырыми. Моя мать дымом попортила себе глаза, а от холода у нее начали синеть концы пальцев на руках. Поддерживала нас только Наташа своей молодой жизнерадостностью. Трудно было нам, старшим, тогда предполагать, что она уйдет из жизни раньше нас.

Первую зиму нам было очень тяжело, холодно, голодно и сложно жить. Денег было мало, и приходилось экономить на еде. Я с Тамарой ничего не зарабатывали, и жили мы исключительно на дотации, получаемые на двоих от британского правительства. Тамара сломала руку, поскользнувшись на обледенелой дороге. Я опасно заболел, вероятно, от плохой еды. Наташа настояла на отправке меня в госпиталь, где мне была сделана очень серьезная желудочная операция. Священник, живший с нами рядом, довольно открыто говорил моей матери и жене, что он чувствует, что мне не выжить. Но его предсказания оказались неверными, и к весне мои силы восстановились. Он же умер в начале шестидесятых годов (я пишу сейчас в феврале 1970 г.). С весной мы все приободрились. С деньгами и продуктами было по-прежнему трудно, но солнце поднимало общее настроение. Вокруг нас начали собираться не только русские, но и французы.

Наташа окружила себя русской молодежью. В ее комнате поселилась Ольга Чирикова, прелестная студентка (теперь жена французского генерала), родители которой жили на Ривьере. Она вошла в нашу семью, как родная. С хозяевами, французской титулованной семьей, у нас установились самые дружеские отношения.

Когда я достаточно окреп, чтобы подниматься из нашего предместья Гренобля Коранка два с половиной километра по вьющейся дороге до перевала через гору, у подножия которой стоял наш дом, то мы с женой пошли за перевал и обнаружили там деревни, в которых можно было легко доставать продукты, отсутствовавшие в городе, а именно, молоко, масло, сыр, иногда и мясо, а главное, яблоки, и мы быстро превратились в мелочных яблочных торговцев, спуская наш товар на небольшой ручной тележке, которую предварительно втаскивали на гору. Иногда приходилось оставлять тележку где-нибудь за кустами и спускаться вниз по косогору к одинокой ферме, стоявшей в лощине. А оттуда тащить на спине мешок с яблоками. Для этого мне была необходима помощь, так как по дороге приходилось делать передышку, и я не мог без посторонней помощи взвалить на спину тяжелый груз. Обычно со мной ходила Тамара, а иногда и Наташа. Внизу в городе, где не хватало всех продуктов, мы продавали эти яблоки по крайней мере в десять раз дороже. Их у меня просто расхватывали. Прошло некоторое время, пока мы ни подружились с крестьянами, а когда подружились, то они оказались очень милыми людьми и радушными хозяевами, угощая нас такими обедами, от которых мы уже отвыкли.

Эта наша торговля яблоками продолжалась даже после освобождения Гренобля от немецкой оккупации.

К концу войны французские партизаны, или, как их звали, «маки», все больше и больше продвигались к Греноблю. Они жили в тех деревнях или отдельных фермах, где бывали и мы. Иногда они закрывали горные дороги или тропинки и появлялись из-за кустов перед каждым путником, опрашивая его. Мы нередко видели этих вооруженных людей, но они никогда к нам не подходили. Как потом оказалось, один из крестьян, продававших нам яблоки, играл какую-то важную роль в их организации и распорядился, чтобы для нас всегда был свободный пропуск.

К концу лета 1942 года мы выяснили, что на склонах гор, куда мы ходили за яблоками, в лесах много грибов. Я узнал, что в Гренобле, где все время ощущался недостаток продовольствия, спрос на хорошие грибы был неограниченный. Надо было только пройти санитарный контроль, и тогда безо всякого разрешения можно было продавать грибы прямо на рынке.

В первый раз «по грибы» мы пошли всем семейством и спустили к вечеру около тридцати килограмм рыжиков. Оказалось, что самое выгодное торговать каким-нибудь одним сортом грибов, а рыжики было всего легче находить.

Наши походы «по грибы» в горы были целой авантюрой, приятной лесной прогулкой, но иногда связанной с разными происшествиями. Моя мать особенно любила эти грибные походы. Утром мы старались поймать недалеко от нашего дома единственный автобус, поднимавшийся в горы, высаживались где-нибудь на опушке леса и начинали карабкаться по лесной тропинке наверх. За спиной у меня болталось наше дневное продовольствие и несколько пустых корзинок. Кругом возвышались величественные сосны и ели, создававшие какую-то особенную, расправлявшую душу тишину. Найдя наверху удобный пень, мы располагались вокруг него и закусывали, перед тем