В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

По поручению газет я ездил на север Франции в центр шерстяной промышленности Рубе-Туркуэн, где фабриканты очень любезно показывали мне свои фабрики. Оттуда я прошел пешком в Бельгию и должен был описать, как сотни, а может быть и тысячи, бельгийских рабочих каждое утро идут пешком или едут на автобусах безо всяких документов во Францию, возвращаясь к вечеру к себе домой. У меня на всякий случай был в кармане нансеновский паспорт, но я не мог заметить, где граница, не видел французских или бельгийских пограничников и никаких шлагбаумов.

Для Франции (да, вероятно, и для Бельгии) это совершенно необычное явление. Значительно позже мне несколько раз приходилось переезжать франко-швейцарскую и франко-итальянскую границу, и повсюду стояли пограничники, спрашивавшие у проезжих документы. Мне говорили, что и восточнее этого центра шерстяной промышленности граница между Францией и Бельгией тщательно охранялась.

И, несмотря на эту дыру в районе Рубе, входя или выходя в Бельгию из Франции, страны с тем же языком, сразу чувствуются, что попадаешь в места с другой культурой, с другим обиходом, другой жизнью. В Бельгии все более подобрано, подчищено, аккуратно, начиная с поездов и буфетов на станциях. Люди в Бельгии кажутся менее торопливыми и более озабоченными, чем на территории своей большой и дружественной соседки.

Мне было позволено писать о чем угодно, что, так или иначе, касалось Союза Южной Африки – об экономике, африканских делах (и особенно путях сообщения) представляющих интерес для Южной Африки, о книгах, об истории. Иногда, но редко, я даже мог писать о предметах, не имеющих отношение к Южной Африке. Так, например, в двадцать пятую годовщину смерти Толстого во всех четырех моих газетах появилась за моей подписью статья о его последних днях. Писал я и о советских делах, но старался не перегружать этими темами свои газеты. О Советах я писал главным образом в связи с развитием советской золотопромышленности, давая при этом общую характеристику методов советского хозяйствования.

Но, может быть, больше всего газеты любили репортаж о происшествиях с южноафриканцами, таинственное исчезновение кого-то (сейчас даже не помню, женщины или мужчины), описывать широкую свадьбу в Париже южноафриканского цыгана. Но возможно, что самая успешная история, переданная мною, была относительно бегства из Кейптауна южноафриканского журналиста с чужой женой. Это было перед самой войной, и он решил попасть в Европу к моменту возникновения войны и сел на пароход в Кейптауне почти без денег, но, повторяю, с чужой женой. Они сошли в Марселе, но денег на билет до Парижа у них уже не хватило. Решили идти пешком до Парижа, надеясь, что их будут подвозить. Их надежды оправдались, но все же последние деньги быстро уходили на еду.

Они въехали в Париж на огромной фуре с овощами, которые доставлялись ежедневно в Центральный рынок. Денег у них уже совершенно не было, и возница угостил их на рынке знаменитым луковым супом. Было еще совсем рано, почти ночь, и они решили идти пешком в южноафриканскую миссию. Французского языка они не знали. На своем пути они увидели какое-то большое открытое здание – это был Орлеанский вокзал – и решили там отдохнуть. Зашли в уборную и хотели уже уходить из нее, как женщина-сторожиха потребовала от них платы, и когда они отказались платить, позвала полицейского. Кончилось это комиссариатом полиции, откуда их отправили с полицейским в Миссию. Там все были очень шокированы и вначале не хотели мне их показывать. Но я добился разговора с ними. Моя телеграмма о разговоре с ними была помещена на самом видном месте во всех четырех газетах. А их в тот же день с чиновником миссии отправили на Северный вокзал, где им купили билеты в Лондон, снабдив их какой-то незначительной суммой денег.

Перед своим отъездом в Южную Африку Лоу попросил меня свести его в русский ресторан, отведать русскую кухню. Я повел его в один из самых лучших ресторанов. Он предложил мне выбрать меню. Я решил удивить его шашлыком. Но когда принесли с церемонией шашлыки, то он мне сказал:

– Что вы смеетесь надо мной, ведь это наше южноафриканское блюдо. Когда я мальчиком жил в деревне, то негр-повар всегда стругал палочки для шашлыка (он назвал его как-то иначе). – Оказалось, что в конце девятнадцатого века индусы завезли шашлыки в Южную Африку и приучили к нему буров.

На шашлыке кончились мои отношения с Эриком Лоу.

Во время войны, до взятия Парижа, я был аккредитован французским Министерством иностранных дел, как корреспондент союзного государства. Раза два в неделю французский майор делал нам довольно скучные и совершенно бесполезные сообщения о положении на фронте. Я уехал из Парижа с семьей на юг Франции недели за три до эвакуации (или попросту бегства). Мне кто-то позже передавал, что наш майор попал к немцам в плен, а также и чиновник Министерства иностранных дел со всеми бумагами аккредитованных союзных журналистов. Немцы, по-видимому, сразу не разобрали, кто мы такие, решив, что мы все были агентами британской разведки, и произвели тщательные обыски в наших квартирах, перевернув все вверх дном.

По счастью, мои друзья за несколько дней до этого успели вынести кое-какие бумаги, а главное, старые письма, которыми я очень дорожил.

Мне не хватало заработка в южноафриканских газетах, поэтому я установил отношения с британскими и американскими корреспондентами в Париже и снабжал их русскими сведениями. Это было не так просто делать, потому что обычные сведения они получали сами, а сенсационные нелегко было доставать.

В разные периоды тридцатых годов, может быть, больше всего я давал сведений парижским корреспондентам лондонского «Дейли экспресс» и нью-йоркского «Нью-Йорк таймс» и «Уолл-стрит джорнэл». В начале тридцатых годов я давал приблизительно два раза в неделю местному корреспонденту «Уолл-стрит джорнэл» – Харгрову – статьи об экономическом положении в Советском Союзе. Это было время первой пятилетки, и я писал о том, какой страшный экономический беспорядок произвели большевики своими безумными планами. Мои статьи аккуратно появлялись в американской газете и являлись некоторым противовесом к статьям московского корреспондента «Нью-Йорк таймс» англичанина Дюранти, восхвалявшего «успехи» пятилетки.

Я не помню, почему эта работа кончилась, но до самой войны я продолжал снабжать Харгрова сведениями о советской нефтяной и золотой промышленности. Он был спокойный англичанин, говоривший очень тихо. Его специальность были статьи о бирже во Франции и других европейских странах. Однако его