В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

угрожающе спросил своего прямого начальника, готов ли он исполнять присягу. Старому генералу ничего другого не оставалось, как обещать присягу исполнять. Войска подтянулись и стали ловить революционеров, а пол. Толмачев был посажен на гауптвахту и, кажется, отправлен в Тифлис. Пользуясь правом командира отдельной части обращаться с рапортом прямо к царю, Толмачев подробно изложил свое столкновение с командиром корпуса. Он просидел на гауптвахте несколько недель, когда, наконец, его рапорт был возвращен с надписью сбоку на поле императором Николаем Вторым: «Благодарю молодца Толмачева и поздравляю его с ген-майором». Вскоре он был назначен одесским градоначальником.

В те времена в Берлине можно было услышать много подобных рассказов, но жизнь не бежала, а летела, и мало у кого было время их записывать.

Я выше упомянул о поразительном благодушии немцев к их недавним врагам. Мне не приходилось быть свидетелем, когда их раздражали русские, как впоследствии я был свидетелем недовольства французов шумными разговорами русских в общественных местах. Не только недовольства, но даже угрожающими окриками.

Берлинцы тогда отделывались больше улыбками.

У нас в Берлине появилось много русских знакомых. Может быть, самой близкой была семья Набоковых. Вероятно, нас познакомила Е. К. Гофельд, которая через нашу семью еще в Петербурге попала гувернанткой к младшим детям Набоковых и стала настоящим членом их семьи. Елена Ивановна Набокова постепенно начинала отходить от потрясения, вызванного убийством ее мужа Владимира Дмитриевича Набокова, который на собрании буквально защитил своим телом П. Н. Милюкова от пули безумного убийцы (прилагательным «безумный» я вовсе не хочу сказать, что он был невменяемым)[491].

Жили они еще по-барски, за столом сидели все пятеро детей. Старший был Владимир, ныне прославленный писатель. Тогда он был еще совершенно неизвестен как писатель и, поскольку я знаю, кроме книжки стихов, выпущенной в Петрограде в 1916 году, вероятно на родительский счет, еще ничего не издал. Ел. Ив. была женщина живая, быстрая, всем интересующаяся, приятная собеседница. Только у нее было одно неприятное свойство. Она очень по-разному относилась к своим детям, боготворила Владимира, любила младшего, ныне покойного Кирилла, а к остальным была довольно равнодушна. Никаких разговоров Владимира я совершенно не помню, да их, я думаю, и не было. Он просто сидел за столом и пил чай. Мы с женой считались гостями Елены Ивановны, а не детей. Я думаю, что еще до нашего отъезда из Берлина семья Набоковых переехала в Прагу, но Владимир остался в Берлине. Он учился в Петербурге в том же среднем учебном заведении, которое кончил и я, но был, вероятно, лет на восемь моложе меня по классу.

Встретил я в Берлине нескольких моих сверстников по Петрограду и нередко вспоминали мы, как катались на лодках в белые ночи по рукавам Невы. Но юность уже прошла, все это были взрослые люди, много повидавшие на своем коротком веку. Были среди них и раненые Великой и Гражданской войны.

Так жили мы в Берлине в начале двадцатых годов среди пляски триллионов, не думая особенно об этих миллиардах и триллионах, а увлекаясь всем, к чему тянул нас наш возраст, еще молодой, но уже созревший под впечатлением великих событий, испытанных нами.

В первую очередь, конечно, многие из нас остро наблюдали за развитием событий и в России, и во всем мире. Иногда нас злило и возмущало нежелание немцев (я говорю о большинстве общественного мнения, а не об исключениях) понять сущность большевизма и его всемирную угрозу. Русские антикоммунисты реагировали на это по-разному. Одни старались завязывать отношения с немцами и что-то им доказывать, что было очень нелегко, так как, подобно всем иностранцам, немцы нас не хотели слушать. Другие же иногда действовали иными способами.

Я хорошо помню, как в газете Штиннеса[492], ведшего с советами какие-то промышленные переговоры, «Дойче Альгемайне Цайтунг» 1 апреля 1923 года на первой странице появилась большая статья о чрезвычайном изобретении. В Советской России изобретен способ перебрасывать на далекое расстояние больших масс руды и обработки ее упрощенным способом. Таким образом, теперь огромные глыбы руды будут отправляться по воздуху с Урала прямо на рудообрабатывающий завод в Петроград.

Как же этому было не поверить немцам, если это сообщение появилось в такой авторитетной промышленной газете.

Русские быстро пробежали статью и сперва не обратили внимание на две двойных фамилии русских инженеров, которым принадлежала часть этого изобретения, тем более что русские сложные и длинные имена были написаны в немецкой транскрипции. Когда же их расшифровали, то оказалось, что каждое из двух имен русских «изобретателей» состоит из двух совершенно неприличных слов. Весть об этом быстро разлетелась по русскому Берлину, и русские люди сильно потешались над первоапрельской шуткой, явно изобретенной кем-то из их соотечественников в пику немцам, убежденным, что в Стране Советов все возможно.

Русский Париж в двадцатых годах

После возвращения из Берлина в Лондон в 1924 году я хорошо устроился. Днем служил в банке, а потом сразу ехал в газету «Дейли Телеграф», где работал около двух часов, помогая им разбираться в информации о Советском Союзе.

Мы с двумя детьми, четырехлетней Наташей и полторагодовой Варечкой, жили в большом доме вместе с моей матерью и отчимом.

Мой отчим уже был иностранным редактором газеты «Таймс», что не мешало дома всем считать девочек центром общей жизни. В ноябре 1924 года совершенным чудом удалось выписать из Советского Союза мою 87-летнюю бабушку (бибиньку). Под ее главенством общая семейная радостная жизнь еще больше связала нас всех вместе. Однако все наши мысли всегда были направлены на Россию и на развитие событий в ней.

Этим, конечно, объясняется, что я бросил в Лондоне все, счастливую общую жизнь среди самых близких мне людей и хороший заработок и летом 1925 года переехал в Париж, будучи приглашен П. Б. Струве занять должность секретаря редакции в ежедневной газете «Возрождение». Ее открывал богатый армянский промышленник А. О. Гукасов[493], сохранивший за границей часть своего состояния. Струве был приглашен им редактировать эту газету. Жалко было расставаться со всеми домашними в Лондоне, но я считал это вроде призыва.

Нас всех очень тянуло в Париж, куда съезжались русские эмигранты отовсюду, но главным образом из балканских стран, куда они попали после крымской эвакуации.

Я сразу окунулся в русский Париж, да еще в качестве сотрудника одной из двух больших русских газет, оказался в его центре.

Русские военные эмигранты довольно быстро устраивались в Париже на заводы и парижскими таксистами. Как-то проходя мимо стоянки такси в центре города около церкви Мадлен, я увидел за рулем подряд двух командующих армиями,