В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Главный принцип состоял в том, чтобы не менять валюту до последней необходимости, а иногда даже умышленно пропуская все сроки этой необходимости. Я помню, например, как мы поехали утром в большой магазин покупать зимние вещи. Накупив вещей на миллиарды марок, что утром еще составляло сто долларов, мы попросили отложить наши покупки в сторону, обещая зайти за ними перед закрытием магазина. А вечером мы уже купили эти миллиарды марок за сорок долларов.

Размен валюты был связан с некоторым полицейским риском. В банках давали за нее гораздо меньше, чем на улице. Было известно, где стоят или, вернее, прогуливаются такие уличные менялы. Приходилось им подмигивать и отводить их в пустынный уголок, чтобы не оказаться пойманным сыщиком, который тут же отбирал и у продавцов, и у покупателей всю валюту.

Оборотистые люди, располагавшие несколькими стами долларов (а иногда даже одной сотней), покупали большие доходные дома. Они давали небольшой задаток и потом закладывали дом в банке; удивительно, что банки давали под недвижимое имущество деньги в марках, зная наперед, что им будет возвращена обесцененная немецкая валюта. Такие займы выплачивались через две, три недели буквально несколькими долларами. Я помню случай, когда один мой русский приятель купил в центре города огромный доходный дом за шестьдесят долларов.

Были и другие финансовые комбинации, но я их не умел производить и существовал с семьей главным образом скупкой старинных шалей, которые я посылал в Лондон, где они продавались на аукционах в пять, а может быть, и в десять раз дороже. Торговля этими шалями была гораздо более выгодной, чем писание статей в английских специальных журналах о советской экономике, за что я получал в лучшем случае по пять фунтов за статью.

Средний немецкий обыватель совершенно не понимал, что происходит с маркой, и только упорно твердил, что в Советской России экономическое положение было гораздо лучше, чем в Германии, потому что, скажем, в какой-то момент доллар стоил миллиард марок, тогда как в Москве этот же доллар можно было купить за миллион рублей, другими словами, рубль ценился в тысячу раз более, чем марка. Невозможно было убедить немецкого обывателя в том, что не этим определяется экономическое положение страны, что миллион, или миллиард, или даже триллион уже не составляют большой разницы, так как при миллионе стоимости доллара в рублях ценность рубля теряет всякое значение.

Удивительно, что в Германии при такой галопирующей инфляции продукты не так часто исчезали с рынка, как это было в Советской России. На клочок бумажки, называвшейся маркой, все еще можно было что-то купить, тогда как в Советской России на рубль, стоивший во много раз дороже марки, часто ничего невозможно было купить (до введения червонцев).

В обращении появилось и продолжало появляться большое количество самых разнообразных бумажных денежных знаков. Чаще всего эмиссионное учреждение просто ставило на старых бумажках печать с обозначением их новой стоимости, прибавляя несколько нулей. Но денежные знаки выпускались не только казенными учреждениями, но также различными самоуправлениями, предприятиями и общественными организациями. У меня сохранилось несколько таких денежных знаков, и я уверен, что существуют любители-коллекционеры и что их коллекции содержат сотни, если не тысячи различных бумажных марок.

Все учреждения, выпускавшие денежные знаки, обещали выплачивать предъявителям обозначенную на них сумму марок. Все эти знаки свободно обращались на обывательском рынке, не встречая никаких протестов. Торговцы с одинаковым спокойствием принимали как банковские билеты, так и денежные знаки какого-либо городского трамвая. Никого не удивляло, что на банковском билете стояло сто миллиардов марок или на купюрах, выпущенных частными предприятиями, сто миллионов. Но все это, конечно, необходимо было считать, и просчитаться было нетрудно – сто миллиардов, а то и триллион легко могли пойти за сто миллионов и наоборот. Особенно трудно было разбираться в этой денежной бумажной массе старым людям. Да и кассирам в разных учреждениях было нелегко.

Когда наконец осенью 1923 года при помощи Америки, Великобритании и Франции была без предупреждения произведена стабилизация марки, то финансовую катастрофу испытали не только одни иностранцы, жившие на валюту (как часто говорили в Берлине, Швейн валюта Ауслэндер[473]), но и местные немецкие обыватели.

Вот пример, в нашей семье. В течение полутора лет мы с женой платили нашей прислуге в марках эквивалент одного английского шиллинга. Сперва она получала миллионы, потом миллиарды, а в конце концов, почти триллион марок в месяц. Когда же пришла стабилизация, мы быстро решили предложить ей полтора фунта в месяц, т. е. в тридцать раз больше, чем мы платили во время инфляции. Она была совершенно обижена.

– Как же так, вы мне платили миллиарды, а теперь предлагаете только тридцать марок, – говорила она со слезами на глазах.

Ей было невозможно объяснить, что произошло. Мы-то хорошо знали, что произошло, но от этого нам не было легче. Единственный выход из создавшегося положения было бегство из Германии.

Очень многие русские бежали во Францию. Мы по семейным обстоятельствам весной 1924 года поспешили уехать в Лондон, почувствовав себя разорившимися триллионерами.

Для нас, политических русских эмигрантов, немецкая инфляция была только фоном жизни. Все наши интересы были сосредоточены на русских делах.

Из лондонской русской глуши осенью 1924 года мы попали в русскую толщу Берлина.

Надо сказать, что немцы удивительно благодушно отнеслись к своим недавним военным противникам. Они не могли не знать, что масса эмиграции состояла из лиц, четыре года перед тем настаивавших на продолжении войны до победного конца. Однако я не помню никаких специальных притеснений русских и даже упоминания в печати о нашей позиции в конце войны. Возможно, что это объяснялось каким-то указанием союзнических властей. Этого я просто не знаю. Но немецкий обыватель принимал русскую беженскую массу совершенно благодушно, точно и не было войны между Германией и Россией. Поскольку я помню, единственным ограничением для всех иностранцев (возможно, что кроме граждан союзнических стран) был запрет нанимать квартиры целиком. В каждой квартире должна была оставаться хозяйка немка, вероятно для наблюдения за иностранными жильцами. Первая хозяйка нас обкрадывала, воровала из буфета сахар, из сундуков белье. Следующие две были очень милыми женщинами. Они нам всячески и всегда помогали, и мы с ними расстались друзьями.

Русские съезжались в Германию со всех концов – с Балкан, из Польши, из Прибалтики, а позже даже и с Дальнего Востока. Съезжались в Германию, потому что прослышали о дешевизне жизни там при инфляции. В Берлине наблюдалась большая русская жизнь, и все русские берлинцы, так