В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

командующего черноморским флотом и военного губернатора одной из кавказских губерний. Все они ожидали клиентов. Я уже знал их в лицо, встречая на различных эмигрантских собраниях и в первую очередь на собрании общества галлиполийцев[494].

Не могу вспомнить, где и по какому случаю я в первый раз встретился с ген. А. П. Кутеповым. Но после первой встречи я часто стал бывать у него в канцелярии или на его частной квартире. Меня поразила в нем, прежде всего, большая выдержанность в движениях и исключительная подтянутость во всем, начиная от заботливо разглаженного пиджака (при нем был денщик) и до сдержанности его речи. Но иногда он весь загорался и его черные глаза метали искры. Так было, например, однажды, когда он мне рассказывал, как его офицер устроил в Советском Союзе успешный террористический акт.

– Получив это известие, я почувствовал себя почти так же, как когда мне донесли, что моими войсками очищен Курск от красных, – сказал он мне, блестя своими огненными глазами.

Эмигрантские собрания в разных местах нередко устраивались по разным вопросам. Иногда они носили чисто политический характер. Страсти разгорались по поводу русской армии на чужбине. Газета «Последние новости», руководимая П. Н. Милюковым, настаивала на том, что больше не осталось никакой армии, а были только антикоммунистические беженцы. Наоборот, П. Б. Струве в газете «Возрождение» утверждал, что армия, эвакуированная из Крыма ген. Врангелем, сохранилась. Струве даже провозгласил вождем белых беженцев бывшего Верховного Главнокомандующего вел. кн. Николая Николаевича[495], жившего под Парижем. Я ездил к нему еще из Лондона интервьюировать для «Дейли Телеграф». Этот спор разжигал политические страсти и заставлял часть участников Белого движения волноваться.

В этот период образовались воинские объединения, полковые, училищные и разные другие. Устраивались многочисленные банкеты и обеды.

Вспоминаю один огромный банкет, устроенный по случаю приезда ген. Врангеля в Париж из Белграда.

На нем было несколько сот участников. Все эти бывшие офицеры, а в то время уже парижские рабочие и таксисты, были в хорошо разглаженных черных костюмах. Общий вид залы был нарядный, когда раздалась чья-то команда:

– Господа офицеры.

Все бесшумно встали.

Врангель высокий, быстрый и очень моложавый, вошел в зал и занял свое председательское место. Начались речи, в которых чувствовалась большая бодрость.

Все это я описал в «Возрождении», назвав мою статью «Смотр в штатском».

А через некоторое время моя статья целиком, без сокращений появилась в ленинградской «Красной газете», только к ней был поставлен какой-то издевательский заголовок.

Первый год нашей парижской семейной жизни мы жили около Люксембургского сада. Это было безоблачное счастливое семейное житье. В свободное от работы время (его было очень мало у меня), я водил двух нарядных девочек в Люксембургский сад, где мне вся обстановка напоминала времена Наполеона III[496]. Иногда к нам присоединялась и моя племянница, Дина, семья которой жила на другом конце города.

Кругом были такие же, как цветы, дети, и этот живой детский цветник несколько отвлекал нас от мыслей о России. С нами жила подруга моей сестры и жены по большой войне, Вера Моторнова, что тоже как-то укрепляло наши общие воспоминания обо всем пережитом.

Смотря на нарядных матерей-француженок, а иногда и на отцов, я часто думал:

– Счастливые, они были избавлены пережить то, к чему прикоснулись мы и что видели своими глазами.

В тот первый период нашей парижской жизни мы общались с большим числом бывшей военной молодежи, офицерами, юнкерами, даже с недавними кадетами и гимназистами. Несмотря на глубокую русскую трагедию, прямыми участниками которой были многие из нас, молодая жизнь била ключом вокруг нас, искрилась, сверкала. Никто, конечно, не верил, что это на многие десятилетия, и что мы успеем состариться на чужбине.

Летом 1926 года, вскоре после парижского Зарубежного съезда[497], на котором между национально настроенной эмиграцией произошел раскол по вопросу о тонкостях политики, главным образом после свержения советского строя, мы уехали на Ла-Манш, под Дьеп, где была снята большая дача. Вернее, я отправил своих, а сам ездил к ним на день или на два, не отрываясь от напряженной газетной работы. Из Лондона приехали туда моя мать с отчимом и бабушка (бибинька).

Вокруг нас образовалась довольно большая русская колония с детьми всех возрастов. Моя племянница, Диночка, тоже была там. Наша семья наслаждалась тем, что все были вместе, и, конечно, морем и солнцем, как и все собравшиеся вокруг нас.

Казалось бы, ничего не могло нарушить такой солнечной и беззаботной жизни. Но она была нарушена совершенно неожиданно и сразу.

Я с женой уехал в Париж. Тамара должна была через несколько дней вернуться. Но не успели мы доехать до столицы Франции, как нас срочно вызвали обратно, из-за неожиданной болезни нашей младшей трехлетней дочки, Варечки.

Мы ее уже не застали в живых. На кровати лежал только маленький трупик. Дети были потрясены. Про мою Тамару даже не знаю, что сказать, так велико было ее горе. Я еле-еле держался. Сердце обливалось кровью, когда я смотрел на бибиньку, стоявшую с застывшим лицом над своей усопшей правнучкой.

Мы отвезли ее останки в Париж и похоронили ее на кладбище Сент-Уан. С тех пор я и Тамара хорошо изучили дорогу на это кладбище. Конечно, мы не подозревали тогда, что через тридцать лет мы будем ездить на другое кладбище в далекой стране и молча стоять перед безмолвной могилой старшей дочери, Наташи. Такова была наша судьба.

Наша эмигрантская жизнь продолжалась. Я также очень много был занят в газете. Также мы виделись с племянницей Диной, поблизости от которой мы поселились, также вокруг были друзья, очень внимательно и мило к нам относившиеся, также приезжали из Лондона моя мать и отчим. Но все это было уже совсем не то. Исчезла часть большой теплоты жизни. Конечно, много утешения нам давали Наташа и Диночка, но они сами еще очень долго чувствовали себя осиротевшими.

Рождество мы провели в Лондоне и были согреты бибинькиным сиянием. А через два года всю нашу семью, тоже почти неожиданно, постиг другой удар – умер мой отчим, Гарольд Васильевич Вильямс. Развалилась большая семья. Моя мать выдержала этот страшный для нее удар только благодаря своей огромной жизненной энергии.

Русское дело потеряло своего большого защитника и влиятельного и верного друга. Ему было 52 года, и только через два года после него скончалась моя 93-летняя бабушка София Карловна Тыркова.

Ей чрезвычайно тяжело было переживать потерю своего любимого зятя, и она была совершенно подавлена горем своей дочери.

Корреспондент южноафриканских газет