В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

все время приходилось повторять свои вопросы. Наконец должен был появиться последний свидетель. Перед его входом в зал председатель сказал, что это будет почти француз, о котором у президента Пуанкаре[504] была переписка с императором Николаем II[505]. Я сразу не сообразил, о ком идет речь, и только понял, когда в зал вошел маленький человечек, поскольку я помню, с поднятым воротником на пальто. Это был В. Л. Бурцев[506].

И первыми словами этого «почти француза» были: «Прошу вас, г. председатель, дать мне переводчика».

Во-вторых, по существу показания всех десятков свидетелей соответствовали тому, что сказал я. Я же сказал, что ничего не знаю об участии Плевицкой в похищении ген. Миллера[507], но не сомневаюсь, что она имела самое близкое отношение к тому преступлению, потому что она играла главную роль в супружестве Скоблиных или, как я выразился по-французски: «Elle portrait les culottes»[508].

Это выражение понравилось суду, и, поскольку я помню, оно даже было повторено в заключительном резюме председателя.

Ни один из свидетелей не дал фактических данных об участии Плевицкой в преступлении. Все повторяли только одно: «мы уверены» или «мы не сомневаемся», и на основании этих свидетельских показаний она была приговорена к двадцати годам тюрьмы.

После процесса один французский адвокат говорил мне, что это был, кажется, первый процесс в истории французского суда, когда на основании таких косвенных обвинений подсудимая (или подсудимый) были приговорены к такому наказанию.

Корреспондент «Нью-Йорк таймс» вызывал меня интервьюировать советских перебежчиков. Как-то он звонит мне и просит немедленно прийти.

– Есть большая птица, – говорит он.

Раньше, чем показать мне эту «птицу», помощник корреспондента, Уоррен, сообщает мне, что только что приехал из Греции советский поверенный в делах в Афинах, Бармин[509], бежавший из посольства ввиду того, что его хотели увезти на советском пароходе в СССР.

Меня познакомили со сдержанным, сравнительно молодым высоким человеком, скромно державшим себя. Первое интервью с бежавшим советским дипломатом было получено мною. А через пятнадцать лет в американском правительственном учреждении, а именно в «Голосе Америки», сперва в Нью-Йорке, а потом в Вашингтоне, он был моим уверенным и решительным начальником, хорошо понимавшим, как составлять вредные для советской власти радиопередачи.

Я также продолжал писать экономические статьи для специальных английских журналов о советской экономике и довольно часто посылал статьи в варшавскую русскую газету «За Свободу». Кажется, она раза два переменила название. Редактировал ее Д. В. Философов[510]. В качестве гонорара мне присылали оттуда иногда дореволюционные русские книги. Но я мог там писать о чем угодно. Поместил я в «За Свободу» целый ряд интервью с русскими общественными деятелями о будущем устройстве России, а также длинный фантастический рассказ о будущем перевороте под заглавием «Как это произойдет». Но все это, вероятно, навсегда утеряно. Давал я также статьи и в «Возрождение», но держался там в стороне, так как его дух мне не нравился.

В 1937 или 1938 году я довольно неожиданно для себя начал писать мой первый роман, который и был издан в Шанхае под названием «Синее золото». Я собирался писать следующий роман, но война на три года прервала мои планы. Читатели обычно прочитывали мой роман залпом и корили меня за то, что я их лишил сна. «Синее золото» было напечатано в качестве серийного романа в нью-йоркском «Новом Русском Слове». Мне перевели его на хороший английский язык, но, к сожалению, английский текст был затерян американским литературным агентом.

Приблизительно в те же годы я написал по рассказу русского шофера (забыл фамилию), служившего у французского авантюриста Ставицкого, книгу, вышедшую во Франции по-французски под названием «Сто тысяч километров со Ставицким». Книга эта печаталась в качестве серийных статей в журналах разных стран.

Ставицкий был аферистом, связанным с некоторыми французскими политиками.

Под оккупацией в Гренобле

Первую зиму войны и весны до середины мая 1940 года я провел спокойно с семьей в Медоне под Парижем.

Моя семья состояла из моей жены Тамары Викторовны, нашей девятнадцатилетней дочери Наташи и матери Ариадны Владимировной Тырковой-Вильямс, приехавшей к нам в декабре на несколько месяцев и оставшейся со мною до конца своей жизни в 1962 году. Моя мать и дочь были британские подданные, первая по браку, вторая по рождению в Англии, а у меня с женой были нансеновские паспорта[511] бесподданных.

В течение зимы и двух с половиной месяцев весны, несмотря на войну, наша жизнь мало чем отличалась от нормальной. Редкие воздушные тревоги не очень нас беспокоили. Бомб немцы еще не бросали. Моя сестра Соня и племянница Дина жили в Англии, но с ними пока еще можно было переписываться.

В мае немцы начали широкое наступление, и все сразу изменилось. Мы решили ехать в город По в юго-западной Франции, так как там находился русский детский лагерь, где у нас среди руководителей были знакомые.

Мы были вместе, моя мудрая мать, заботливая обо всех жена и лучезарная молодая Наташа. И это нас в какой-то мере успокаивало и придавало нам бодрости.

В По мы успели проскочить еще до всеобщего панического бегства из Парижа. Тихий курортный город постепенно превращался в центр скопления беженцев с севера. Тротуары были заполнены людьми, а улицы – самыми разнообразными автомобилями, начиная от машины бельгийского государственного банка и до многих парижских автомобилей бюро похоронных процессий. Попадались также и нарядные конные запряжки. Но мы поселились на краю города и, окунувшись в детскую стихию лагеря, в течение всего лета не чувствовали городского напряжения. Когда же к осени мы переехали в большую удобную солнечную квартиру в центре По, то беженская суматоха уже улеглась, и мы прожили в ней совершенно спокойно до октября 1941 г. Основу нашего бюджета составляли ежемесячные получения от Британского правительства денег через Швейцарию для наших двух британских подданных. Наташа заканчивала лицей и сдала свое башо[512] в Тулузе весной 1941 г. Моя мать села писать воспоминания, а я длинный роман, который закончил через три года. Может быть, больше всего хлопот приходилось Тамаре по дому, так как продовольственное положение ухудшалось и ей надо было тратить все больше времени на наше питание. Из Испании от друзей моей матери Темплвудов (он был в Мадриде британ[анским] послом) были получены сведения о том, что моя сестра и племянница здравствуют в Англии. Это, конечно, нас всех четверых очень подбодрило и увеличило нашу жизненную энергию. Но главное, наш дух поддерживало то, что мы были вместе и жили