В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Работа парижского бюро лондонской газеты «Дейли экспресс» носила совсем другой характер. Там надо было хватать сведения, а если их не было, то доставать их какими угодно способами. Меня там научили основному принципу интереса сведений. По силе этого интереса один убитый англичанин равнялся десяти убитым французов и двум тысячам погибших китайцев. Эта пропорция мне была внушена молодым англичанином, умевшим хорошо подавать сведения в стиле «Дейли экспресс». Он был живой и острый человек, относившийся совершенно спортивно к своей работе, напоминавший мне собаку-ищейку. Позже он был убит в Шанхае пулеметной очередью при наступлении японцев на китайцев.

«Дейли экспресс» не жалел денег, когда надо было что-нибудь найти, даже если надежда на такую находку была очень слабой. Так, например, я истратил очень много времени и, вероятно, денег для обнаружения местопребывания Троцкого, который, по слухам, находился где-то в районе Парижа. Троцкого я не нашел, и нам даже не удалось проверить, насколько верны были слухи, что он скрывался от журналистов где-то под Парижем.

Все происшествия с англичанами или даже лицами, проживавшими в Англии, всегда очень интересовали бойкую лондонскую газету. Как-то корреспондент сообщил мне, что в одном из парижских отелей покончила с собой женщина, видимо приехавшая из Англии. Никаких документов при ней не было обнаружено, кроме, как мне сообщили, «русского молитвенника».

В Лондоне была небольшая русская колония, и я знал многих посещавших церковь. Поэтому я отправился в полицию, чтобы рассмотреть «молитвенник», найденный в комнате несчастной. Полиция всегда стремится опознать трупы, и особенно иностранцев. Поэтому комиссар полиции сейчас же предложил поехать с ним в морг, в надежде, что я смогу узнать покойницу. Я ее не узнал, но настаивал на том, чтобы мне показали «молитвенник». Комиссар уже отправил его в префектуру, и пришлось за ним посылать полицейского. Когда через час я пришел к комиссару и взглянул на его большой стол, то невольно улыбнулся, хотя судьба этой несчастной женщины и не располагала к улыбкам. На столе перед комиссаром лежала книга в голубой обложке с тисненным золотым ангелом на ней. Мне хорошо было известно это заграничное издание стихов Лермонтова. Но полиция, не знавшая русского языка, увидела на обложке ангела, раскрыла книгу, где были стихи, и решила, что это гимны – значит молитвенник.

Все это я объяснил комиссару полиции, который, улыбнувшись, поблагодарил меня и сказал:

– Знаете, в нашем ремесле бывает много неожиданностей.

Позже личность покойницы установили. Она носила ту же фамилию, что и моя мать.

В эти годы моего сотрудничества с английскими и американскими журналистами у меня была еще одна довольно забавная встреча с отставным высоким парижским полицейским чином, а именно с бывшим префектом полиции Альфредом Моро (в его имени я уверен, и, может быть, фамилию несколько искажаю). Он мне написал письмо, прося зайти к нему в здание префектуры и переговорить с ним по одному важному для него делу. Для меня осталось не совсем понятно, почему кто-то из моих английских коллег указал именно на меня.

Отставной префект жил в здании префектуры напротив парижского суда, в здании которого помещалась судебная полиция, а за стеной у него помещались полицейские бюро, так что ему достаточно было постучать в стену, чтобы к нему явилась полиция.

Очень любезно отставной глава парижской полиции усадил меня в кресло, достал какое-то письмо и спросил меня, известно ли мне имя издательской фирмы, помеченное наверху слева.

Имя это мне не было известно, но мне сразу не понравилось длинное перечисление заслуг этой фирмы. Это обычно делают только малоизвестные организации или фирмы.

Я попросил разъяснить мне, в чем дело. Префект рассказал мне следующее. Некоторое время тому назад к нему пришел англичанин и предложил ему написать воспоминания о своей деятельности префекта, обещая за них какую-то значительную сумму. Этот «издатель» был у него несколько раз, обменивался с ним письмами. Воспоминания ему понравились, и он сообщил, что они переводятся на английский. Затем «издатель» неожиданно исчез и перестал отвечать префекту на письма. А через некоторое время ему сообщили, что в Америке вышла книга его воспоминаний. Бывший префект почувствовал неладное, достал книгу, на которой был помещен, по-видимому, дутый адрес издательства. Он попросил полицейского чиновника съездить в Лондон. Посланец по адресу, указанному на письме, никого не нашел. Но выяснил, что это была, по-видимому, не первая подделка какого-то типа, специализировавшегося на получении воспоминаний от разных лиц и потом переделывавших их по своему усмотрению и выпускавших их в Америке в виде книг, издателей которых было невозможно обнаружить.

– Мне думается, что вам, как журналисту, скорее удалось бы напасть на след этих жуликов, – сказал мне бывший префект.

Я ответил, что очень жалею его, но ничем помочь не могу. На этом и кончилось мое общение с бывшим префектом Парижа.

Мое сотрудничество с парижским бюро «Нью-Йорк таймс» носило совершенно другой характер. Это парижское учреждение напоминало мне не столько газетное бюро, сколько правительственную канцелярию, а его сотрудники – выдержанных государственных служащих, спокойных, неторопливых, но всегда хорошо осведомленных и всегда поспевавших куда им было надо. Нелегко было доставать для них сведения, которые они сами могли получать. Но с годами я вошел к ним в доверие, и мне поручалось выяснить те или другие вопросы и давать о них репортаж. Корреспондент «Нью-Йорк таймс» послал меня на суд над Плевицкой[500], муж которой ген. Скоблин[501] участвовал в похищении ге[нерал] Миллера. Ее защитник, ловкач Филиппенко[502], узнав откуда-то, что мне поручено американской газетой писать об этом процессе, вызвал меня свидетелем защиты (не понимаю, чего). По правилам французского суда (как, вероятно, и всякого другого суда) свидетель не имеет права присутствовать в зале заседания до дачи им показаний. Другими словами, Филиппенко намеревался лишить меня возможности давать репортаж о суде с самого начала. Когда при переполненном зале открылось заседание суда, то я, находясь в ложе журналистов, поднял руку и громко обратился к председателю суда с просьбой сделать заявление. Он недовольно спросил меня, в чем дело. Я объяснил ему создавшееся положение, и он с французской быстротой сказал:

– Хорошо, вы будете допрошены первым.

Таким образом, я открыл длинную вереницу свидетелей, в подавляющем большинстве русских.

Во-первых, эти показания подтвердили мне, что легенда о хорошем знании французского языка русскими не соответствует действительности. Все свидетели говорили по-французски коряво, вероятно, включая и меня. Элегантно говорил только один генерал Эрдели[503], но он был глух и председателю