В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

познакомил меня с бывшим русским морским офицером (кажется старшим лейтенантом), главой организации, посылающей людей через границу. Я видел этих гардемаринов и мичманов (между ними были не моряки), молодых людей незаметного вида, которые говорили о переходе через границу всегда деловым тоном. Они никогда не драматизировали своей деятельности и молчали о смертельном риске, связанном с ней.

Привезенный мною миллион рублей оказался для этой организации очень нужным.

Я познакомился в Гельсингфорсе также с другими бывшими морскими офицерами, людьми больших знаний, опыта, выдержки и общей культуры, сохранивших лучшие традиции русского морского командного состава даже в новых беженских условиях.

Мне казалось, что русскому антисоветчику, приехавшему из Лондона с поручением от правительства ген. Врангеля, будет очень просто получить визу на несколько дней для поездки из Гельсингфорса в Ревель. Но я ошибся. Началась визовая канитель. Эстонские власти посылали меня в Гельсингфорсе от одного своего чиновника к другому. Посылались запросы в Ревель. Я уже ждал три недели, а результатов никаких не было. Наконец, я телеграфировал моему отчиму в Лондон, и тот через лондонскую эстонскую миссию или через британское Министерство иностранных дел сразу устроил мне визу в Эстонию на несколько дней.

Два часа перехода через Финский залив, и я очутился почти в России. Гельсингфорс был для меня иностранным городом. Ревель же показался своим с обычным эстонским населением. На улицах еще было видно довольно много людей в остатках русской военной формы (думаю, что со споротыми погонами). Я устроил в своем номере в гостинице нечто вроде приемной и в течение двух дней выслушивал печальные и горькие рассказы о поражении армии генерала Юденича и о причинах неудачи.

Несомненно, что главная причина заключалась в полном отсутствии слаженности между русским командованием, эстонцами и англичанами. Думаю, что вина за это меньше всего падает на русское командование. Эстонцы опасались русских антикоммунистов, зная о неудачах русских белых на других фронтах, и отказывали им в поддержке, когда эта поддержка была очень нужна. Английские военные отворачивались от белых, чувствуя перемены в настроении премьер-министра Ллойд Джорджа и лиц, его окружавших.

Все это я складывал в своей голове и, только возвратившись в Лондон, составил подробный доклад для Севастополя.

Возвратившись в Гельсингфорс, я очень скоро уехал оттуда в Лондон. Мне кажется, что проф. Гримм ехал со мной. Нас встречали в английском порту моя жена, мать и отчим. Английские иммиграционные власти нашли, что в наших документах было что-то не в порядке, и сурово просили нас пропустить вперед других пассажиров. Но достаточно было короткого вмешательства моего отчима, как они изменили к нам отношение, и мы спокойно прошли через контроль.

Стоял уже октябрь. Я очень хотел возвратиться в Крым. Но Струве, по-видимому, считал, что будет полезнее, если я останусь в Лондоне и буду его осведомлять о положении в Англии.

В сентябре или октябре (чисел не помню) он приехал в Париж и вел там важные переговоры с членами французского правительства. Я был вызван в Париж для личного доклада ему. Мать и отчим тоже поехали в Париж для свидания с ним.

Вероятно, до Запада не дошли еще сведения о критическом положении армии Врангеля. Известие о катастрофе пришло как-то неожиданно. Мы – моя мать, отчим и я сидели у Александры Васильевны Гольштейн на рю де ля Тур в Пасси, когда пришел Струве и сказал, что в посольстве получено сообщение об эвакуации Крыма войсками Врангеля.

В течение некоторого времени мы сидели молча, не обмениваясь друг с другом никакими соображениями. Потом начался тихий разговор о происшедшем. Было очень тяжело.

Пляска триллионов. В Берлине в 1922–1924 годах

Прожив два года в Лондоне и по-настоящему не зацепившись за английскую жизнь, мы с женой и полуторалетней дочкой Наташей решили отправиться в Берлин и попробовать устроиться там. Большое количество русской эмиграции в Германии также манило нас туда. Мы знали, что в Берлине была русская жизнь, которой совершенно не было в Лондоне. Кроме того, по всем сведениям, там было дешевле жить, располагая даже минимальным количеством иностранной валюты, и особенно английских фунтов и долларов. Наши предположения оправдались. В Берлине мы сразу окунулись в русскую эмигрантскую жизнь, и жить там оказалось гораздо дешевле, чем в Англии.

В общем, за двадцать месяцев, что мы прожили в Берлине, мы тратили на жизнь около десяти фунтов в месяц (тогда сорок долларов). У нас появилась вторая дочка и всегда была живущая прислуга.

Но я сразу не понял, что нормальной жизни, а значит и нормальных заработков, в Германии не существует.

Мы попали в страну, где происходила фантастическая денежная пляска, сперва миллионов, потом миллиардов и наконец, триллионов. А когда все это сразу (как говорится по-английски, овернайт[472]) оборвалось, когда исчезли триллионы и марка была стабилизирована на уровне четыре марки за доллар, то у нас в семейном бюджете произошел полный крах и пришлось в экстренном порядке возвращаться в Лондон к моей матери и отчиму.

Мы сразу попали в почти нереальную жизнь инфляционной лихорадки, или, вернее, инфляционного сумасшествия. В данный момент я не обсуждаю причин или целей этой бешеной инфляции в Германии после Первой мировой войны. Скажу только, что она, вероятно, проводилась намеренно тогдашними руководителями Германии для того, чтобы избежать репарационных платежей союзникам.

Когда мы приехали в августе 1922 г. в Бад Наухайм к моей матери, проходившей там курс лечения, то марка как будто еще держалась, держались и цены. Не помню, каков был курс английского фунта, думаю, что он уже выражался тысячами марок. Но падение марки еще было относительно медленно, и консервативный немецкий торговый аппарат еще удерживал цены. Поэтому мы могли остановиться в самой дорогой гостинице, платя за полный изысканный пансион совершенные гроши в переводе на английские фунты, вернее шиллинги.

В самом Берлине в первое время мы еще осторожно тратили марки, считая, что это все скоро неминуемо должно прекратиться. Мы выбирали квартиры по карману себе, учитывая сегодняшний курс фунта или доллара, но скоро поняли, что не существует никакого прочного курса, а есть только наклонная плоскость, по которой марка катилась вниз, сперва задерживаясь иногда даже на неделю, а потом эта задержка падения марки определялась днями и наконец, часами. Цены не поспевали подниматься пропорционально падению марки, поэтому жизнь на валюту становилась все дешевле. Эта диспропорция сказывалась, прежде всего, на продовольственных продуктах и других товарах первой необходимости, затем на стоимости общественного обслуживания – телефон, газ, электричество, общественный транспорт, включая и железные дороги, для