В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

не было признано государствами, через которые я должен был проезжать, но былое имя России было еще так велико, что меня на всех границах пропускали как дипломатического курьера. В дипломатическом пакете у меня, по-видимому, находился незаконный груз, так как, поскольку я помню, существовало соглашение, запрещавшее перевозить таким образом деньги.

Я совершенно не помню, как я доехал до Константинополя. Вся наша большая группа на Принкипо уже разъехалась. Моя мать и отчим уехали во Францию. Меня ждала только моя жена.

Как мы условились раньше, явочным пунктом была квартира моего старого приятеля, одного из довоенных драгоманов[466] Российского посольства, Е. В. Максимова. Он въехал в свою старую квартиру в одном из зданий посольства. Максимов предоставил нам комнату и предложил оставаться у него сколько понадобится. Я надеялся выехать дальше через несколько дней, но вышло иначе. Максимов в своем широком гостеприимстве был довольно неразборчив и оказывал приют не только друзьям, но и незнакомым русским. Мой дипломатический пакет, в котором находился миллион советских рублей, лежал в моем незапертом ручном чемодане, находившемся в нашей комнате. Дня два я не заглядывал в этот чемодан, а когда его открыл, то пакета в нем не оказалось. Миллион рублей исчез. Все находившиеся в квартире не вызывали никаких подозрений, кроме одного вольноопределяющегося, который исчез. Его имя Максимов не знал. Максимов снесся с междусоюзнической полицией. Начались розыски, не давшие никаких результатов. Вероятно, молодой человек сел на один из транспортов, возвращавшихся с военными в Крым.

Эта кража меня очень взволновала. Я выяснил, что для покупки такой суммы в Константинополе необходимо несколько тысяч английских фунтов. Конечно, у меня таких денег не было. Через курьера военного представителя Врангеля, я снесся с Севастополем и довольно быстро получил ответ. Мне предлагали немедленно приехать в Севастополь за новым миллионом. Там в Министерстве иностранных дел и в финансовом управлении надо мной посмеялись и дали еще один миллион.

– Хорошо, что эти деньги у нас не имеют хождения, – сказал мне глава финансового ведомства. Думаю, что это был проф. Бернацкий[467], которого я знал лично, но возможно, что я ошибаюсь.

Мой отъезд обратно в Константинополь был назначен на английском военном транспорте. С вечера меня доставили в гавань и провели на дредноут «Генерал Алексеев». Я, сын корабельного инженера, впервые попал на военный корабль. По коридорам и трапам меня провели в маленькую каюту, и мне было сказано, что рано утром меня разбудят и доставят на ялике на английский транспорт.

В каюте была большая чистота. Белье на койке блистало своей белизной. Но меня давила абсолютная тишина, точно я попал в железную камеру тюрьмы. Ночью меня разбудил энергичный стук в дверь. Я вскочил, помня, что на рассвете меня должны разбудить. Однако в иллюминаторе еще чернела глубокая ночь.

– Вам пакет от начальника штаба Главнокомандующего для передачи в Константинополе ген. Агапееву[468] (надеюсь, что я не путаю фамилию), – раздался голос за дверью.

Я отворил дверь. Передо мной стоял бравый боцман, насколько помню, георгиевский кавалер.

– Приказано передать в собственные руки, – сказал он коротко, извиняясь за то, что пришлось разбудить меня ночью.

Меня заволновал этот пакет, запечатанный большими печатями. Мне представилось, что в нем содержится что-то очень важное, и я уже не мог заснуть до рассвета. Меня разбудили в назначенный час и быстро доставили на маленькой лодке на английский транспорт.

Я отъезжал от Севастополя ранним солнечным майским утром. Город, белые дома, церкви, корабли в гавани были освещены мягкими лучами восходящего солнца. Все было в какой-то прозрачной дымке и казалось ажурно-золотым, купающимся в фантастическом сиянии. В этом сказочном освещении я видел Россию в последний раз. Конечно, тогда мне не приходило и в голову, что я ее не увижу более пятидесяти лет, а может быть, и совсем не увижу. Такая мысль мне казалась бы тогда несуразно чудовищной. На ней не стоило сосредотачиваться.

На английском транспорте оказалось человек двадцать английских и французских офицеров в чине не ниже майора. Я был единственным русским, да еще штатским. Обстановка, конечно, была не беженская. Я уже забыл про белые скатерти на пароходах.

На следующее утро мы были в Босфоре. Километров за десять до Константинополя к нашему пароходу подошел междусоюзнический санитарный катер и предложил всем сойти на берег и взять душ.

Я увидел большую палатку, у входа которой стоял турок, говорящий по-французски. На мой вопрос, что с нами будут делать, он сказал, что всем придется войти в палатку, раздеться и выйти с противоположной стороны, а тем временем он откроет кран и на нас будет сверху литься вода. Вещи наши будут продезинфицированы в особой камере. Вся группа моих соплавателей стояла в стороне.

Я посмотрел на банщика и спросил его в упор:

– Сколько вы возьмете, чтобы не открывать кран, пока мы будем проходить через палатку?

Турок быстро пересчитал английских и французских офицеров и быстро ответил:

– По турецкой лире с каждого.

Я подошел к стоявшим и объяснил им положение. Все охотно согласились уплатить по лире, чтобы пройти «по морю, яко по суху».

Я сообщил турку о всеобщем согласии.

– Только необходимо, чтобы каждый помочил голову. Снаружи у выхода стоит французский военный врач и смотрит, у всех ли мокрые головы.

Я передал это союзным офицерам, считая, что их согласие обеспечено. Однако один английский полковник с короткими седеющими подстриженными усами заявил, что он ни в коем случае не намерен снимать своей фуражки и мочить волосы.

В результате каждый из нас сохранил лиру, но был облит теплой водой с головы до ног.

Все были возмущены упрямством этого английского полковника. Но общее возмущение ничего не изменило.

Константинополь – Лондон – Финляндия

В мае 1920 года мы с женой спешили двинуться в далекий путь, но, вероятно, из-за формальностей остались в Константинополе на несколько дней. В общем, я проделывал обратный путь из Константинополя через Лондон в Финляндию, путь, который я уже совершил около года перед тем. Только настроение было совершенно другое. Первый раз я ехал в Константинополь с твердой уверенностью, что скоро попаду в Москву, освобожденную от советской власти. Теперь мы ехали только с надеждой, что Врангелю удастся удержать Крым, но не было ясно, что будет дальше.

В мае или июне 1920 года из Константинополя начало ходить нечто, подобное «Ориент Экспрессу»[469]. Поезд был переполнен, главным образом русскими беженцами, ехавшими в Сербию, – многие из них вскоре возвратились в Крым. По поезду днем