Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

минуты является к замечтавшейся чете Талфибий. Все готово; жертва стоит у алтаря и ждет своего удара. Да и жрецы готовы; вскоре они исчезли в сумерках сеней; на сцене один хор. В предчувствии надвигающегося ужаса поет он свою краткую и жуткую песнь:

Вот он идет, а перед ним…

Нам тут вспоминается одно из величайших музыкальных творений Бетховена – его Пятая симфония с ее знаменитым началом. Три кратких, быстрых удара в оркестре, за ними протяжный, и вслед за тем опять три кратких с одним протяжным. «Это – Судьба стучится в дверь», – пояснил композитор. Ту же тревожную повторенную фигуру имеем мы и здесь:

     Вот он идет, а перед ним

Свежей крови жар – бог-ловец Арес.

Электра, проводившая друзей во дворец, вскоре опять выходит – ей там делать нечего, а здесь надо сторожить, как бы не застиг мстителей Эгисф. И вот она перед нами; нам кажется, мы слышим, как бьется ее сердце. Вот раздается зов Клитемнестры… она признала убийцу-сына. Теперь уже медлить нельзя: вскоре жалобный зов переходит в отчаянный крик – сын ударил мать. И дочь кричит ей в ответ, предчувствуя слабость брата:

Коль ты силен – еще раз!

Это уже не Электра: это – Эриния.

Раздается второй удар, за ним второй крик, потом третий удар… глухой звук падения тела… тишина.

Мстители выходят. Свершилось? Да:

     Всё к добру в чертоге,

Коль доброе вещал нам Аполлон.

Что это? Успокоение совести, заранее данный ответ на возможный упрек? Или, наоборот, возникшее сомнение? Если да, то это место единственное. А впрочем, Рок, взявший в свои руки нить событий и деяний, не дает мстителям опомниться: показывается Эгисф. Так оно и лучше.

Последняя сцена – смерть Эгисфа – после ужаса предыдущей приносит даже некоторое облегчение: презренный трус и осквернитель, даже умирая, никакого сочувствия к себе не вызывает. Он быстро падает, народ приветствует Ореста, трагедии конец.

IV

А Эринии?

Их нет и быть не может. Орест исполнил только волю бога, а она тождественна с нравственным долгом. Софокл дал Аполлону даже больше, чем тот требовал от смертных через своих пророков, лирических поэтов. Там Эринии все-таки появлялись, преследовали Ореста, но бог его защищал своими чудесными стрелами. Здесь они даже не покидают своей подземной обители.

Лучше ли так? Об этом можно судить различно. Но все должны признать одно: стоя на этой точке зрения, поэт сделал все от него зависящее, чтобы нас убедить в своей и ее правоте.

Мы отчасти уже видели, в чем заключались его средства. Не Клитемнестра спасла Ореста, а Электра; мало того, нам не раз дается понять, что преступница и его обрекла бы участи его отца, если бы не это вмешательство смелой и великодушной дочери. Ее жизнь – сплошная неправда по отношению и к этой дочери, и к тени покойного, которого она убила без всякого с его стороны повода, уступая внушениям недостойного Эгисфа и лишь под предлогом мести за закланную Ифигению. И все-таки она окружена преданными ей людьми и Электра – единственная, поднимающая голос правды против нее. Да и от нее она теперь решила избавиться. Весть о смерти Ореста ей внушает радость и обидное торжество над убитой горем Электрой; нечестивый смех, с которым она покидает сцену, – вот последнее, что у нее остается.

Все это уменьшает до крайних пределов наше сочувствие к ней как к матери, имеющей принять смерть от своего сына; но это не всё. Мы видели, как у Софокла та интрига, которая у Эсхила решила всё, отступает перед властной волей Рока, пользующегося для достижения своих целей этой человеческой интригой как одним средством из многих. Вот почему, когда Талфибий, глашатай Рока, зовет Ореста на по двиг, мы видим в нем лишь послушное орудие этого гиганта и чувствуем его ответственность тоже уменьшенной до последних пределов. Содействует этому и то место, которое в нашей трагедии занимает сцена признания, проливающая столько ласкового света на характер брата и сестры. Дело матереубийства теряет значительную часть своего ужаса вследствие того, что оно вставлено между этой сценой и сценой расплаты с Эгисфом; изменяя традиционный порядок, согласно которому падает сначала Эгисф, а затем уже Клитемнестра, поэт несомненно хотел достигнуть того, чтобы заключительным аккордом была эта безукоризненная кара, свершающаяся над злым гением Клитемнестры и дома Атридов.

А затем – важно и то, что у Софокла не Орест, а Электра сделана героиней трагедии.

Мы можем в значительной степени проследить ее постепенное возрастание. В гомеровской редакции она еще отсутствует; по крайней мере, ничто не заставляет нас предполагать ее наличность. В дельфийском варианте она уже имеется: поэт воспользовался ею как соединительным звеном между Орестом и его домом при осуществлении мести, отправляя ее с возлияниями на могилу Агамемнона, где она должна встретиться с братом; но, конечно, за утратой Стесихоровой «Орестеи», мы не можем судить, насколько старательно был там обрисован ее характер. У Эсхила ее внешнее значение не усилилось – и у него она лишь звено между Орестом и домом Атридов, и, сослужив эту свою службу, она после первой части трагедии уходит к себе и более не появляется. Но характером она у него представлена несомненно, и притом таким, каким она только и могла выйти из суровой мастерской этого художника. Она не знает ни сомнений, ни колебаний; жажда мести за отца – основная ее черта, она наполняет все ее существо. Она рада прибытию брата, но лишь постольку, поскольку она видит в нем «восстановителя дома ее отца»; она не чуждается и девичьих мечтаний о замужестве, о собственном доме, но потому только, что надеется в день своей свадьбы принести на могилу отца обильные пожертвования из того отцовского наследия, которого теперь ей не выдают. Вообще можно сказать одно: в ней живет душа ее отца. Только в одном чувствует она себя дочерью своей матери: «Точно волк кровожадный, – говорит она, – неумолима моя душа: в этом мое материнское наследие». Она знает за собой эту черту – и боится ее. Трогательна ее молитва на могиле отца: «Родитель мой! Не дай мне сделаться такой, какова моя мать: сохрани в смирении мое сердце, в чистоте мои руки». Да, это трагическая фигура; читая ее слова, мы чувствуем, что она имеет все данные для того, чтобы со временем