Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

и у его ног дремлющую Эринию с памятливой секирой в руке; и ближе – бодрую чету Атреевых внуков, милостью бога преодолевшую ужасы и стремящуюся навстречу и жизни, и радости, и обетованной земле собственных детей и внуков.

VIII. Трагедия верности. «Трахинянки»

I

Мировая энергия, она же и Афродита-Урания, определяющая взаимное тяготение брошенных в пространство тел, в силу своей божественной прихоти сделала несоизмеримыми вращательные движения Земли и Луны. Этим она поставила неразрешимую задачу своей великой противнице Деметре-Фесмофоре, блюстительнице правильности и благозакония в гражданском сожительстве людей, когда она пожелала воспользоваться взаимоотношением этих движений для установления гражданского года и месяца.

Население нашей маленькой планеты и поныне разорвано на части вследствие неразрешимости этой задачи. А впрочем, трагедий на эту тему не пишут. Для этого наше отношение к Афродите-Урании недостаточно страстное: она гораздо более занимает наш разум, чем волнует наше сердце.

Но та же богиня в последовательном восхождении по последовательным царствам своей мировой державы, поднимаясь от неорганической природы к органической, затем – к одушевленной, наконец – к человеческой, пожелала сделать еще более несоизмеримым взаимное тяготение мужских и женских особей в том деле, которое для нее дороже всех, – в деле продолжения породы. Уподобив их друг другу в кровообращении, в пищеварении, в нервных реакциях и особенно в мыслительных функциях головного мозга, она именно в той области, о которой здесь говорится, уничтожила всякое подобие между ними, определив первой быть оплодотворяющим, а второй – оплодотворяемым началом. Этим было положено основание двойной физиологии в области половых функций при полном сходстве во всех прочих частях физического организма. А при зависимости психологии от физиологии двойственность последней не могла не повести и к двойной психологии во всем, что касается полового вопроса. И, наконец, при столь же несомненной зависимости нравственности от психологии та основная двойственность должна была дать и дала действительно в конечном итоге и две различные морали: мораль мужчины и мораль женщины, несоизмеримые и непонятные одна для другой.

Так повелела Афродита – уже не Урания, а Пандема, как мы ее называем, или Афродита просто. И этим она опять поставила неразрешимую и – этот раз – мучительную задачу все той же своей великой противнице, блюдущей правильность и благозаконие в гражданском сожительстве людей, Деметре-Фесмофоре.

* * *

Попробуем разобраться в смысле этого повеления. Ведь античная точка зрения есть в то же время, как правильно сказал профессор Раубер, и точка зрения биологическая – и во всяком случае стоит к ней ближе, чем какая-нибудь иная.

Итак, Афродита прежде всего определила, чтобы женская особь, однажды оплодотворенная, вплоть до выделения плода уже не могла быть оплодотворена другой мужской особью. Из этого физиологического кор ня вырастает психологический цветок исключительной любви женщины к своему избраннику, вырастает то чудное сознание, которое на трогательном языке жены-голубицы выливается в следующие слова: я не могу полюбить другого, не разлюбив его. А из этой чисто женской психологии вырастает и тот чисто женский нравственный долг, который мы называем верностью – прибавим для ясности: отрицательной верностью…

Я очень прошу тут читателя не прерывать ясного хода рассуждения разными смущающими справками, которыми его может снабдить этнологическая и палеэтнологическая ученость: о групповых браках, о полиандрии, о матриархате и т. д. Не все то естественно, что встречается у дикарей; и грубо ошибаются те, которые переносят папуасскую культуру в предположительный примитивизм родоначальников греческого народа. Я преклоняюсь перед авторитетом ботаников, признавших в монере скромного пращура, из которого мало-помалу, в течение миллионолетий, развился наш дуб. Но все же я позволю себе думать, что монера, из которой развился дуб, была несколько иного рода, чем та, которая за те же миллионолетия дала нашу монеру; ибо, если бы она была совсем такая же, то из нее тоже вышла бы монера, а не дуб.

Мужской особи Афродита определила, чтобы, оплодотворив одну женскую, она не лишалась склонности оплодотворить и другую, и так далее. А то, что в биологии именуется склонностью, в психологии дает волю, в нравственности – долг. Другими словами: ни исключительной любви, ни отрицательной верности Афродита мужской особи не положила. Значит ли это, что от него никакой верности не требуется? Что прав Шопенгауэр, сказавший, что верность женщины естественна, а верность мужчины – искусственна? Не совсем. Сравнительная беспомощность отягченной ребенком матери налагает на отца долг заботы об обоих. Отсюда голос совести, говорящий благородному, т. е. естественно чувствующему мужчине: полюбив – не разлюбляй. Но это уже не отрицательная, а положительная верность».

Это, повторяю, прежде всего. Во-вторых, Афродита определила, чтобы рожденье было явным, зачатие же – тайным актом. Отсюда различные последствия неверности – я разумею отрицательную – того и другого супруга. При неверности мужа жена тем не менее знает, что рожденное ею дитя – ее дитя; при неверности же жены муж не может знать, ему ли принадлежит рожденное его женою дитя, или нет. Отсюда, при наличности инстинкта отцовства, адские мучения одной стороны – вспомним Филиппа Второго в трагедии Шиллера в сцене с инфантой: «Моя или не моя?» – мучения, совершенно неизвестные другой стороне. Отсюда также, при признании желательности обоюдной отрицательной верности (об этом признании потом), тем не менее гораздо более строгое отношение, при одинаковых условиях, к неверности жены, чем к неверности мужа. Это неравенство имеет своим основанием незыблемый биологический факт, что неверность мужа оставляет семью неприкосновенной, между тем как неверность жены ее разрушает.

В-третьих, Афродита, наделив и ту и другую особь одинаковой продолжительностью жизни, по неисповедимой своей прихоти постановила, чтобы плодоносная пора мужчины была много длительнее таковой же поры у женщины. Женская молодость целиком укладывается в мужскую, но не наоборот, и жестокая богиня, воздвигши для мужчины это Прокрустово ложе, предоставила ему самому решать, что делать со свешивающимся сверху или снизу концом. А что это значит, это пусть скажет нам один из умнейших пророков ее противницы Аристотель: «Поэтому надлежит женщинам вступать в брак восемнадцати, а мужчинам – тридцати семи лет или около этого; в этом случае они, идя вровень друг с другом, по расчету времени вместе достигнут конца детородной поры» («Политика»).

И в-четвертых, Афродита – и это самое таинственное из ее таинств – определила, чтобы первая мужская особь, оплодотворившая женскую, этим самым наложила на нее свою неизгладимую печать, непонятным образом влияющую на естество следующего, хотя и в другом союзе прижитого ею ребенка. Поэтому, строго говоря, только первый муж (в биологическом смысле) женщины является единственным отцом своего ребенка, между тем как уже