Софокл и его трагедийное творчество. Научно-популярные статьи - Фаддей Францевич Зелинский

Теперь довольно ли меня задели?

Тому, кто отравил отца-монарха,

Кто матерь развратил, кто ловко втерся

Между избраньем и моей надеждой,

Кто так хитро свои забросил сети

На жизнь мою – ужель с ним рассчитаться

Моя рука не вправе?

Так он рассуждает – и ждет. И только тогда, когда отравленная рачением короля шпага влила смертельный яд в его тело, когда от заготовленного для него королем отравленного кубка умерла его мать, – только тогда он, в исступлении, наконец закалывает злодея.

И мы знаем: не от той шпаги погибает Гамлет. Его душа уже раньше была отравлена и поражена насмерть приказом мести, полученным от убитого отца. Это античность встала из могилы и внушила кроткой и нежной душе потомка завет античной силы и резкости; эта кроткая и нежная душа не вынесла этого завета и погибла.

А впрочем, должны ли мы здесь говорить об исключительной резкости и силе античности? Нет. Гамлет Шекспира тоже в своем роде античный герой: он представляет нам то развитие мифа, которое он получил бы в древности, если бы намеченное Гомером направление не было пресечено властной рукой Аполлона, и которое он действительно отчасти получил впоследствии, когда ореол Аполлона стал гаснуть, у Еврипида и его последователей вплоть до Горация, который в своем tristis Orestes уже предваряет Гамлета. Решительный Орест Софокла – лишь расцвет аполлоновской морали. Да, он мог исполнить во всей его страшной полноте долг кровавой мести и, как праведный слуга Аполлона, не чувствовать после этого никаких угрызений совести; а вот Гамлет не мог. Почему? Потому ли, что он потерял Аполлона, – или потому, что он нашел Христа?

* * *

Я воспользовался шекспировским Гамлетом только для того, чтобы с помощью этого христианского Ореста оттенить аполлоновскую силу и резкость софокловского; развитие мифа и его характеров в поэзии после Софокла не входит в мою задачу. Поэтому я, минуя всех Орестов новейших времен, находящихся в большей или меньшей зависимости от древней трагедии и не изменяющих ее основной концепции, остановлюсь только на одной поэме современности, примыкающей к «Электре» Софокла и являющейся в полном смысле ее модернизацией. Это – небезызвестная и нашей русской публике «Электра» современного немецкого поэта Г. ф. – Гофмансталя, несомненно, самое талантливое претворение античного сюжета в новейшей драматургии после Шекспира.

Когда самобытный новейший поэт обрабатывает сюжет древней эпохи, он приносит нам, помимо эстетического наслаждения, еще и чисто интеллектуальную пользу: сравнивая его с его первообразом, мы учимся распознавать разницу эпох. Гофмансталь примыкает именно к Софоклу. Что он пропустил пролог, об этом я уже упомянул. Зритель не посвящен в интригу; слыша о смерти Ореста, он не знает, что это известие лживо, и, видя брата перед сестрой, он не раньше убеждается в этом, чем слышит из уст Ореста его имя. Но не в этом суть. Страшный возглас Электры: «Ударь еще раз!» – он принял и в свою трагедию; этот возглас – кульминационный пункт здесь и там. Но разница в том, как они к этому кульминационному пункту идут – античная и современная трагедия.

Путь античной трагедии – путь религиозный. Религиозна прежде всего идея заупокойного плача: имея свои корни в первобытном анимизме, она, хотя и смягченная в жизни исторических Афин, жила тем не менее в легенде и была непосредственно понятна зрителям Софокла. Электра – воплощенный благочестивый плач. Подавно религиозна затем и идея кровавой мести. Имея также свои корни в первобытном анимизме, она, смягченная в ионийском эпосе, была призвана к новой жизни резким дуновением Аполлоновой религии и, претворенная согласно требованиям государственной жизни, была равным образом непосредственно понятна зрителям Софокла. Электра – воплощенная благочестивая месть. Она едина и гармонична в основном естестве своей души – для нее поэтому возможно благополучное решение. Она выживает; и тот поэт, который сделал ее впоследствии женой Пилада, внес этим нечто, для трагедии, конечно, лишнее, но ничуть ей не противоречащее: она была хорошей дочерью и сестрой – будет также хорошею женой и матерью, в этом никакого сомнения нет.

И вот именно то, чем обусловливается здоровье античной Электры, устранено ее современным поэтом: религиозный смысл ее жизни. Есть ли боги? Кто это знает! Скорее – нет; во всяком случае с ними не считаются. А где нет богов, там реют привидения. Привидения – продукт разложения религии; ими полна трагедия Гофмансталя, как полны ими и романы Достоевского. Герои и того и другого – одержимые. Враги Гофмансталя думали унизить его указанием на психопатический характер его Электры, Клитемнестры и других. Он может смело подписать этот приговор: им подчеркнут современный характер его трагедии.

Отчего совершает Орест свое деяние? Оттого что в нем – освобождение для его измученной души; оттого что «деяние – это ложе, на котором душа отдыхает, точно ложе бальзама, на котором может отдохнуть душа, вся ставшая язвой, жаром, пламенем». Но все же герой не он, героиня – Электра. Она когда-то была красавицей, как ныне Хрисофемида, и со сладостным упоением смотрела на белую наготу своего тела, в которой луч месяца купался, как в пруду. Но мертвые ревнивы; и мертвый отец послал ей женихом «Ненависть» (Haß), и этот жених, подобно змею, скользнул в ее бессонное ложе и научил ее всему, что происходит между мужем и женой. Тогда ее тело обледенело и в то же время обуглилось, и когда она узнала всё, ее взор стал таким страшным, что убийцы не могли его вынести. Таково было саморазрушение Электры. Жажда мести выжгла в ней все, что могло пережить ее исполнение; месть для нее – не средство, а цель, завершение, всё. Месть исполняется – она пляшет в исступлении радости, и в этой исступленной пляске догорает остаток ее жизни.

Вот – современность. Христа она потеряла, но заросшей тропы к Аполлону не нашла.

* * *

О да, мы слишком много забыли. И хорошо поэтому, что есть памятники, которые – на то они и «памятники» – могут напомнить нам то, что мы забыли, и этим хоть отчасти вернуть нам наше потерянное здоровье. Хорошо, что за умирающей в пляске современной Электрой – мы видим поникшую голову омраченного юноши и рядом с ним Того, кто тихо опускает его поднятый меч, обрекая этим его самого на медленное увядание. Но еще лучше то, что за ними обоими мы видим в голубой дали легкую колоннаду Дельфийского храма; и ниже, в пещере, ждущую душу убитого царя