Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

была археология. Говорили о содержании археологии, что она очень далека от жизни; стоит ли заниматься какими-то лохмотьями старого быта. Но когда нашли неандертальский череп и поднялся вопрос о древности человека, когда археология переродилась в последнюю главу геологии, то престиж археологии в обществе поднялся. Ту же перемену симпатии в обществе по отношению к фольклористике можно было бы ожидать, если бы Лесевич, такой философский авторитет всегда готовый бороться за интересы настоящего момента, – если бы он продолжал свою работу над фольклором и свою лекцию о фольклоре изложил бы в пространной литературной работе. Он уже и сидел за такой работой, насколько мне известно, но смерть помешала ему докончить ее. <…>

«В. В. Лесевичу. Кяхта, 11 октября 1892 г.

Дорогой мой, Владимир Викторович! На протяжении длительного периода времени государство воссоздает противников, непримиримых, неистребимых, страшных, поскольку такого врага практически нельзя идентифицировать, обозначить и истребить, поскольку нельзя разрушить, истребить, растворить все связи и основания каждого, даже уничтоженного врага. Основания, которые будут почвой созидания нового врага государства, в котором они родились и выросли, но которые готовы на все, на великое насилие, смуту, разрушения и смерть ради разрушения государства?! То есть государство создало своих врагов. Создавало своих врагов. К коим и нас с вами можно отнести, коли государство нас наказало, как когда-то декабристов, петрашевцев, и нас, разночинцев… Одна из причин нашего протестного образа мысли, стало быть, нашего протестного образа жизни в том, что уже длительное время в государстве не было и нет никакого авторитетного образца для нового класса, который представляем и мы с вами. Не с кого писать свою жизнь. Церковь на обочине общественной и государственной жизни, властьимущий класс слишком далеко, да и не могли быть его представители образцом для нас, для разночинцев, для выходцев из нижестоящих слоев.

Наш протест от непривлекательности России, в частности, образца середины столетия, исполненной ханжества и фальши, авторитаризма и давления на личность, болезненно усредненной. Россия того периода не привлекательна, антипатична.

Как вызов, как реакция – экстремизм конца пятидесятых, начала шестидесятых годов, переросший в протестные действия и даже террор.

Впрочем, я не стал террористом. Мой протест сделал из меня общественного деятеля, публициста; и, возможно, по этой же причине я сделался путешественником.

Потому что я убежденный враг всякого насилия, и считаю, что в политической борьбе надо иметь перед собой моральный идеал, иначе легко впасть в неразумную жестокость, как это случается при всех революциях.

Протестом продиктованы и многолетние мои путешествия в поисках идеальной страны прошлого, за пределами России и в самой России. Поиск идеального, гармоничного уклада, справедливости в веках и гармонии внутри человеческой и с окружающим миром. <…>

Возможно, впрочем, что я отношусь к поколению разрушителей. Что бы мы ни созидали, все выходит навыворот, как бы мы ни пытались создать, сотворить, не выходит, не получается; в лучшем случае ничего не рушится.

Ан, нет. Наше созидание новой Сибири – это не разрушение. Наша миссия, назначение нашего сибирского поколения – остановить энтропию, процесс разрушения самобытного сибирского сообщества, сибирской нации, человеческих отношений, обратить вспять этот процесс, чтобы, пусть после нас, но все же начался процесс созидания независимой, новой Сибири, сотворения новой сибирской жизни, новых отношений, нового сибирского народа… Да, дед мой, казак Илья едва не стал бунтовщиком, намереваясь присоединиться к Пугачеву, но того захватил Суворов. И дед мой избежал повешения или того хуже, четвертования. Отец мои, Николай Ильич, страсть как не жаловал начальство любого ранга, поэтому и пострадал, потерял все имущество, чтобы уберечься от тюрьмы, а затем принужден был уйти в отставку, лишившись карьеры и денежного содержания…

Ваш Г. П.»

Письма. «Любящий Вас Григорий Потанин»

«Общество убеждено, что настанет время, когда не будет в нашей стране ни одного безграмотного, а следовательно, скорее рассеются и сумерки жизни… Необходимо верить также и в то, что и плоды человеческого творчества будут полезны не только нам…, но и грядущим поколениям».

«Е. Н. Вагнер[293]. Декабрь 1899 г. СПб.

Дорогой и милый друг, Екатерина Николаевна!

Никогда я еще не нуждался в такой степени в Вашем дружеском участки как в настоящее время. <…> Очень хотелось бы рассказать Вам все и услышать от Вас успокоительное слово. Буду ждать от Вас письма с нетерпением

Пишите по адресу: Малая Итальянская, д 38, кв. 45.

В Чите, чтобы доехать до Петербурга, я принужден был взять у губернатора в долг 300 рублей, вследствие чего, приехав в Петербург и получив пенсию за летние месяцы, я должен был отправить большую часть полученной суммы в Читу в уплату своего долга, а на то, что остается, нужно еще сшить себе новое платье, иначе придется ходить по генералам в залитом сюртуке.

Может быть, я и преувеличиваю путанное свое положение, и впоследствии, вероятно, все это покажется мне смешным, но все-таки теперь так было бы приятно найти дружескую женскую руку.

Детей целую, Юлия Николаевича усердно обнимаю, всем Вам желаю здоровья. Любящий вас Г. Потанин».

«Е. Н. Вагнер. [Июнь] 1900 г. [СПб].

Дорогая Екатерина Николаевна! Клеменцы оба в Цюрихе, Яриловы[294] в Мюнхене, София Алексеевна Позднякова уехала в Царицын к сестре на лето, у ней денег нет ехать за границу. Я по той же причине на все лето засел в Петербурге. Едва сижу на стуле и едва пишу: простудился и болен.

Искренне преданный Г. Потанин».

«В. А. Гольцеву[295]. 17 июля 1904 г. Томск.

Милостивый государь Виктор Александрович!

Совет Общества попечения о начальном образовании в Томске шлет редакции журнала «Русская мысль» свое глубокое горестное сочувствие, вызванное безвременной смертью любимейшего русского писателя Антона Павловича Чехова. Совет просит Вас передать выражения глубокого соболезнования и родным почившего.

Весть о кончине дорогого писателя глубокой грустью обвеяла сибирское общество, почувствовавшее со всей Россией всю тяжесть и невозвратимость понесенной потери В Сибири знали и почитали Чехова, с любовью чтили его замечательное художественное дарование, так блестяще и выпукло проявившееся в чарующих и увлекающих мысль рассказах и пьесах.

Сибирь, которую покойный писатель имел возможность наблюдать иа всем протяжении ее громадной территории от Урала до Тихого океана, в особенности никогда ие забудет одного литературного подвига Антона Павловича, подвига, в котором так ярко сказалось великое любовью сердце писателя. Только зто сердце, болевшее за человека, даже поверженного на самый низ социального дна, могло подвинуть почившего писателя иа такой подвиг, как написание глубоко правдивой, такой хорошей и честной книги, как «Остров Сахалин».

Кто знает,