Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

class="p1">Общие научные интересы начали скреплять нашу дружбу только впоследствии, когда Владимир Викторович стал увлекаться фольклором. Для меня дружба с ним была неоценима. Он был для меня «окном в Европу». Я плохо был подготовлен для работы, которую избрал своей специальностью. Я плохо знал иностранные языки, и литература на них была мне мало доступна. Мне часто приходилось обращаться к Владимиру Викторовичу за разъяснением вопросов, возникавших при моих занятиях этнографией и историей культов и преданий. Лесевич много выписывал книг на французском, немецком и английском языках, по литературе, о буддизме, по истории всеобщей литературы, по философии, а впоследствии также по фольклору.

В области, в которой я работал, я был самоучкой; я не прошел необходимой школы, а потому иногда делал рискованные предположения; сознавая этот свой недостаток, при новых построениях я обнаруживал робость. В этих случаях Лесевич оказывал мне большую услугу, поддерживая во мне свободу мыслей.

Ценна для меня была дружба Лесевича и в других отношениях. Это был философ, который не только мыслил, как философ, но и жил, и поступал, как философ. И мне кажется, он думал, что жить, как философ, – важнее, чем мыслить, как философ. Он не замыкался, подобно другим ученым, вроде академика А. Н. Веселовского или философа П. Л. Лаврова[284].

Веселовский часто приказывал прислуге говорить посетителям, что его нет дома, и малознакомому с ним человеку было очень трудно добиться возможности его увидеть. Еще более неприступным был Лавров. В Петербурге он занимал квартиру в два этажа, соединенных внутренней лестницей. Он читал и писал в верхнем этаже, внизу была приемная; можно было найти в ней гостей, побеседовать с ними час или два и уйти, не видев хозяина и воображая, что его нет дома.

Кабинет Лесевича был всегда открыт для всех. Он любил наблюдать людей. В частной беседе речь его была блестяща, пересыпанная иллюстрациями, заимствованными из классиков русской и иностранной литературы, а также и из наблюдений над окружающей жизнью и личных воспоминаний. Она поражала неожиданным остроумием и находчивостью, как речь Герцена или Гейне, обнаруживала большое знакомство с литературой и наукой, но в свои печатные труды он не вносил этого блеска. Изложение в его ученых трудах было простое и неукрашенное. Кажется, он с умыслом избегал принаряженной речи. Между тем его удачные выражения или меткие замечания подхватывались слушателями и появлялись в их сочинениях.

По возвращении из ссылки он завел еженедельные журфиксы. Его занимательная беседа нередко собирала вокруг него большую компанию слушателей. Поощряемый сочувствием аудитории, он иногда увлекался и давал ей почувствовать свою обаятельную оригинальную натуру – и превращался в пламенного оратора. <…>

Выступление Лесевича я помню на юбилее Мордовцева[285]. В какой-то гостинице был устроен обед в честь юбиляра. Публика сидела чинно за столом, при огнях, начались речи; уже не¬сколько ораторов успело высказаться, но эти речи не расшевелили общество – это были холостые выстрелы. Настроение не только не поднималось, но даже падало.

Какой-то польский оратор сделал выпад против русского народа, назвав его угнетателем других народностей; этот упрек по адресу русской нации вызвал чувство огорчения и едва не испортил юбилейное настроение. Михайловский поспешил немедленно и энергично протестовать против бестактной речи и сказал, что русская интеллигенция в лучших передовых своих рядах совершенно свободна от этих нареканий, и нельзя распространять эти упреки на всю нацию.

Поднимается М. И. Семевский[286]. Вместо каких-то теоретических скучных соображений он перенес разговор на живую тему, интересовавшую тогда русское общество; речь, сказанная с большим подъемом, сразу дала вечеру другое направление, и вторая половина вечера совсем не походила на первую.

Следующие ораторы один за другим поднимали настроение зала все выше и выше. Наконец, выступает и Лесевич. Речи ораторов все время вертелись около национального вопроса; о нем же заговорил и Лесевич. Он говорил о правах всех населяющих империю племён на свободное развитие своих этнографических особенностей, о правах поляков, украинцев, бурят и других инородцев на самоопределение. С каждой фразой пафос его возрастал. В публике началось движение. Стали раздаваться крики: «Браво! браво!» Когда же он закончил речь требованием, чтобы идеалом общественной жизни была признана формула «разнообразие в единстве», все повскакали с мест, раздались аплодисменты и стук стульев. Люди двинулись к оратору, дамы бросились к нему с объятиями и поцелуями. От восторга они кричали: «Его надо задушить! Его надо разорвать на части!» Это был необычайный финал.

Относительно вопроса, послужившего основой речей на юбилее Мордовцева, мы, т. е. я и Лесевич, расходились: Лесевич был централист, я был против централизма. Я никогда в беседах со своим другом не касался этой стороны, потому что инстинктивно сознавал, что у меня с ним есть и общие точки соприкосновения, которые сгладят наши разномыслия. На юбилее Мордовцева он говорил о полной свободе самоопределения частей империи, все племена и отдельные территории имеют свои оригинальные черты, они без стеснений ставят на очередь свои желания, хотя и не совпадающие с желаниями других частей империи, но это не грозит непримиримым раздором в будущем; есть цель общечеловеческих идеалов, на которой расходившиеся в своих стремлениях люди все-таки сойдутся.

Речь Лесевича свидетельствовала, что русские оптимисты включали в свою программу децентрализацию, но они желали бы, чтоб децентралисты не забывали, что у централистов и децентралистов есть общие цели, например, русская революция. Это обеспечивало Сибири существование и развитие сибирского патриотизма, а общение с остальной Россией могло выразиться в федеративном устройстве нашего отечества.

Лесевич был несомненно федералистом, он не переносил рядовых украинцев, с которыми приходил в соприкосновение на своей родине в Полтавской губернии. Они отталкивали его от себя своим шовинизмом, своим мнением, что все украинское хорошо и ценно, а все, что возникло вне Украины, дурно и отвратительно. Он много анекдотов рассказывал об этих людях, которые свысока относились к великорусской литературе, не хотели читать Тургенева, Герцена и Толстого.

«Как вам понравился этот писатель?» – спрашивает Владимир Викторович украинского патриота, этого читателя, возвращающего «Былое и думы» Герцена.

«Кацап!» – отвечает патриот с презрительной миной.

Лесевич преследовал эти задние ряды украинофильства со всею язвительностью своего остроумия, он не переваривал их. <…> Эти выпады Лесевича производили впечатление, будто он противник украинофильства. Сторонник свободы самоопределения племен и территорий, он, конечно, не мог быть врагом украинофильства; его как централиста раздражало неразумное упорство задних рядов украинофильства, не хотевших идти рука об руку с передовыми рядами великорусского общества. Он был только против современного выражения или проявления украинофильства в средних слоях населения, потому что он всей душой и сердцем принадлежал к