Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

С въездом в пределы Сычуани начинаем замечать, что здесь издавна обращалось внимание на состояние дорог, много встречается капитальных дорожных сооружений, вроде длинных каменных мостов на 10 или 20 арках, высоко поднимающихся над уровнем реки, висячих мостов на железных цепях, широких каменных лестниц для взбирания на горы мулов и носильщиков, местами дорога превращается в тротуар, сложенный из плит, или широкую мостовую из плит же.

В Чжили, Хэнани и Шаньси китайское местное начальство относилось безучастно к нашему приезду; в Сычуани у нас стали в каждом городе копировать билет и давать конвой; в первом из сычуанских городов, Гуанюань, я просил не отягощать нас конвоем, и нам, действительно, не дали его или, по крайней мере, устроили так, что мы его не видали, но далее стали давать по 4 человека.

В Чен-ду-фу я нашел М. М. Березовского, приехавшего из города Луньаньфу получить деньги. Он намерен избрать этот город центром своих разъездов начинающегося лета, и будет работать в лесах и горах к северу, западу и югу от Сунпаньтина. Разъедемся из Чень-ду-фу одновременно.

От В. А. Обручева получил два письма, в которых он извещает, что оставил Пекин 3 января, и 18 января прибыл в Тайюаньфу, отсюда он едет в Ордос, в Боробалгасун через города: Вэньшуй, Учэн, Юньнинчжоу, Линьсянь, Цзэ-чжоу, Юйлиньфу и Хуайюань.

Дня через три мы оставим Чендуфу, Березовский отправится в Луньаньфу, я с остальными товарищами пойду в Да-цзянь-лу, по дороге из города Ячжоу сделаю экскурсию на гору Омишань.

Готовый к услугам Григорий Потанин».

«С. Ф. Ольденбургу. 15 августа 1915.

Дорогой Сергей Федорович!

Очень Вам благодарен за Ваше письмо. Вы спрашиваете, получил ли я Ваше письмо? После последнего свидания с Вами в Петербурге я получил от Вас три письма: одно с извещением о смерти милого Михаила Михайловича Березовского; другое Вы писали на пароходе, когда плыли между Омском н Семипалатинском (оно было подписано также и Вашими спутниками); третье и последнее – с известиями об окончании Вашей экспедиции. Очень радуюсь успеху ее. С нетерпением все мы будем ждать обнародования Ваших сборов.

Очень благодарен конференции Академии наук за пенсию. Ваше письмо застало меня в Аносе, в деревеньке на берегу Катуни в Алтае. Но завтра я уезжаю в Томск (вещи и книги все уже уложены; когда кончу это письмо, то уложу в чемодан чернильницу и перо; письмо пишу на каком-то завалявшемся листочке, и потому прошу извинить за его неопрятность), где адрес мой будет: Нечаевская, 52. <…>

Искренне преданный Вам и горячо любящий Григорий Потанин. От всей души желаю Вам здоровья».

Убежденный буддист

Будда Рабданович Рабданов принимал участие в моей последней экспедиции на Сычуань. Бурят из Ачинской степи, он прошел три класса читинской классической гимназии, говорил хорошо по-русски и декламировал пушкинские стихи: «С тех пор как вечный судия мне дал всевиденье пророка…». Перед вступлением в состав нашей экспедиции он служил переводчиком с бурятского языка при областном управлении в Чите.

Тибетского языка он не знал и с буддизмом был знаком из бесед с ламами. <…> Рядовой буддист Будда Рабданович не был посвящен во всю глубину буддистской философии, но жизнь свою строил согласно с параграфами буддийского катехизиса. <…>Дорогой во время путешествия он проповедовал мне о карме и нирване.

До знакомства со мной он только раз побывал в Монголии. Он совершил поездку в монастырь Табын-богдо-сумэ, который находился у восточной подошвы Большого Хингана, на середине протяжения этого хребта.

Это был убежденный буддист преданный буддистскому учению, однако без фанатизма, как того требует это учение. Когда я с негодованием порицал наших православных миссионеров за изуверство и насилия над бурятами-буддистами, Будда Рабданович энергично останавливал меня и говорил: «Их поведение показывает, что они действительно верят в свою веру, к которой принадлежат, и совершают то, что повелевает им их внутренний голос».

Это был буддист, любивший своих врагов, не забывавший буддистской заповеди: «Будь подобен дереву, приносящему розовые яблоки, которое, когда его рубят, оставляет на железном лезвии следы своего аромата». <…>

Будда Рабданович легко, может быть, с радостью согласился присоединиться к нам, не потребовав вознаграждения за свои услуги экспедиции. Ему улыбалось счастье прокатиться по стране, где господствующим, государственным, как он думал, вероисповеданием признается идеальное учение Будды.

Во время нашего пребывания в Пекине случился дворцовый праздник. Богдыхан должен был проехать в паланкине на поклонение в какой-то храм не в центре города. Какое это было счастье для Будды Рабдановича! Он увидит живую святыню, почитаемую четырьмястами миллионов душ. Он вышел на улицу из посольского подворья, в котором квартировала экспедиция, и смешался с многотысячной толпой. В воздухе щелкали бичи полиции, устанавливавшей порядок в толпе; толпа бросалась в стороны, сбивала с ног. Будде Рабдановичу помяли бока, три удара бича влетели ему в спину, но он вернулся в посольское подворье на верху блаженства. Он слился душой с миллионами почитателей святыни. Он испытал удовлетворение, доставляемое сознанием, что чувства, наполняющие в эту минуту твое сердце, разделяет вся эта многотысячная толпа.

В этой буддистской среде, хотя она говорила на непонятном ему китайском языке, он чувствовал себя как в родной семье, его роднили с ней общие святыни. Он смело входил в храмы и свободно чувствовал себя во время богослужений.

Наш маршрут, пересекая провинцию Сычуань, должен был пройти в ста верстах к западу от горы Омишань. С ближайшего пункта Будда Рабданович и я свернули к святой горе.

Омишань одна из трех священных местностей Китая, к которым направляется масса буддийских паломников; другие две священные местности— Утайшань и Аньхонь.

Паломники поднимаются на вершину горы по крутой тропинке пешком. Вдоль всей тропинки рассеяны храмы и монастыри. В первый день мы добрались только до середины горы, где и ночевали в большом храме. Монахи любезно предложили нам ужин и комнату с двумя кроватями. В полночь меня разбудил какой-то шорох. Я прислушался. Оказалось, что Будда Рабданович одевается; издалека доносилось мелодичное пение хором.

Будда Рабданович, докончив свой туалет, ушел, а я остался в постели, но больше уже не мог заснуть, вышел из храма и пошел отыскивать место, откуда раздавалось пение. Я дошел до другого храма, где молились монахи. Над входной дверью висел занавес. Робко, боясь причинить шум, который может потревожить религиозное чувство молящихся, я просунул голову между занавесом и косяком и увидел картину: монахи были разделены на два крыла,