Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

В следующую экспедицию он выехал в Китай за год до меня и поселился в округе города Суньпан; придя в провинцию Сычуань через год после него, я нашел его в городе Чентуфу, куда он выехал, чтобы получить от меня свою долю серебра. Получив ее, он тотчас же уехал в свою резиденцию.

Из этого обзора экспедиции видно, что мы с ним очень мало жили вместе и что в то время, как я большей частью странствовал между монголами, Березовский преимущественно вращался среди китайцев. Он свыкся с этим народом и, благодаря особенности своего темперамента, свыкся более, чем я с монголами.

Его живой темперамент непременно требовал общения с людьми, он не мог часа пробыть без них, его тянуло к людям, хотелось делиться с ними своими мыслями, вмешиваться в их разговоры, в их интересы. Увидев костер и сидящих возле него людей, он присаживался к ним, и хотя это были китайцы, хотя это было еще, когда он не знал ни одного слова по-китайски, он, вступая с ними в живой разговор, давал свои советы, делал предостережения, задавал вопросы. На многие его фразы компания не реагировала, но при помощи жестов ему удавалось кое-чего добиться. Так, ежедневно маленькими дозами он увеличивал знакомство с китайским языком.

По сравнению с ним я был более способен к замкнутой жизни. Я помню, как мне пришлось провести целый день, с раннего утра до позднего вечера, в одиночестве в китайской деревне около города Уянбу. Я весь день провел на дворе. Рядом был огород, отделенный от двора стенкой не выше колена; в огороде весь день работали три женщины. Я бродил по двору из угла в угол, строил в своей голове фольклористические гипотезы и ни одним словом не перекинулся с женщинами.

Березовский на моем месте не утерпел бы и завязал бы с ними длинный разговор, хотя женщины говорили на незнакомом ему далданском языке. Хотя я обладал важной при изучении языков способностью запоминать слова чуждого языка, я думаю, в этом отношении я не имел преимущества над Березовским, – мои приобретения по лингвистике оказались гораздо мизернее, чем у моего товарища. Я вывез из своих путешествий самое ограниченное знание монгольского языка, а Березовский выехал в Россию без запинки болтающим по-китайски, да кроме того, живя подолгу во французских миссиях, он выучился еще и французскому языку.

Знание языка дало ему возможность лучше познакомиться с духовной стороной китайского народа. Выехав из Китая, он стал прилагать другой критерий к китайской культуре. Когда мы в 1884 году в Тяньцзине, собираясь двинуться внутрь Китая, обсуждали вопрос о дорожном платье, я по совету тяньцзинских друзей заказал китайскому портному шерстяную курму; мне еще моряки, проходившие через Красное море, говорили о гигиенических достоинствах шерстяного платья под тропиками. Сменить пиджак на курму я согласился, но с европейскими брюками, сапогами и шляпой я расстаться не мог, так как соответствующие им части китайского костюма неудобны для работ натуралиста.

Березовский протестовал против моего нового костюма, он называл его противозаконным гибридизмом, смесью нижегородского с французским. «Посмотрите, – говорил он мне, – на европейца, живущего в Африке или в Азии, он никогда не сделает уступки чужому племени в своем костюме. В Китае он всегда, как в Англии или во Франции, в будни ходит в соломенной шляпе и надевает крахмальные воротнички и европейские сапоги, а в торжественных случаях голову покрывает цилиндром. Он никогда не решится оскорбить культ европейского обычая и всегда высоко держит его знамя».

Долгое пребывание в Китае изменило наше отношение к идеалу, поставленному перед нами Березовским. <…> Сам Березовский совершил тот же переворот в своем костюме, но руководствуясь другими побуждениями. Он не игнорировал китайскую жизнь, а всматривался в нее, чтобы не являться смешным перед китайской толпой, он изучал китайские приличия, правила, как вести себя в обществе, и так как в этой области большую роль играет костюм, то, чтобы не резать глаза толпе, он стал одеваться форменным китайцем.

В городе Чентуфу, где мы встретились с ним, он и меня уговорил заказать шелковое китайское платье. По своей инициативе я никогда бы этого не сделал, но из разговора с ним я убедился, что он до тонкости изучил китайскую манеру носить платье и приобрел в этом столь большие сведения, что я должен был положиться на его прочный опыт и разрешил ему заказать синее мандаринское платье.

Так мы все должны были признать верным заключение этнографов, что за каждой климатической зоной самым приспособленным костюмом оказывается тот, который выработан обитателями этой зоны. Мои иркутские друзья рассказывали мне, что в 1887 году, к их изумлению, у дверей музея географического отдела позвонил китайский мандарин, одетый в платье с иголочки с соблюдением всех тонкостей китайского этикета. Это был Мих. Мих. Березовский.

По отношению к пище Березовский не проводил европейские идеи, да это было бы невозможно, потому что приходилось поневоле есть то, что дает местная природа или местный быт. Здесь он, напротив, с первого же раза старался перепробовать все вкусное, что есть в местной кухне. Так как он сам был повар, то азиатская кухня его очень интересовала. Разумеется, он не увлекался монгольской кухней с ее недоваренным мясом и с ненаварным супом, но все-таки уже и в первые годы нашего путешествия по монгольским степям он начал превращаться в монгольского гурмана.

Он подметил, как монголы, с большим знанием строения костей, умеют скоро и без труда добывать костный мозг, стал брать уроки разрушения костей и вскоре научился добывать мозг с такой же легкостью, как туземец.

К китайской кухне он относился с великим одобрением. Он говорил, что китайцы – единственный народ в свете, который сумел создать истинно народную, т. е. демократическую кухню – здоровую, сытную и, главное, дешевую. Он мог подолгу жить исключительно на этой кухне. В 1887 году, чтобы удешевить свой проезд из Ганьсу в Пекин, он решил совершить это путешествие в лодке, спускаясь по Желтой реке. Китайские крестьяне, которые взялись сплавить какой-то товар из Ганьсу в город Гульхувачен, приняли его в свою компанию в лодку, в течение дороги он садился с ними за общий стол, ел то, что они ели.

По его словам, «никогда прежде не имел такого дешевого обеда». Путешествие по Желтой реке обошлось ему баснословно дешево, оно убедило его, что китайцы выработали самую демократическую кухню.

Когда мы прекратили совместные поездки, я слышал о Березовском только стороной. Он не любил писать, всякое писание было для него мукою, и это потому, что всякое