Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

1 (13) июля мы выступаем из Да-цзянь-лу (по-русски число несчастливое, зато по-китайски благоприятное) двумя караванами: один с большей частью багажа, с женой и Кашкаровым идет по большой дороге через Ячжоу и долину Миньцзяна по направлению в Сунпань. Я пойду глухой дорогой через Ремучжанку туда же.

Готовый к услугам Григорий Потанин».

«Д. А. и Е. Н. Клеменц. 5 октября 1893 г., Ханькоу, Китай.

Дорогие мои, Дмитрий Александрович и Елизавета Николаевна, нет более моей драгоценной Саши. Умерла в дороге 19 сентября. Не могу описывать, как все это произошло. С трудом я это сделал в письме к брату Саши, писал урывками четыре дня, прерывая писанье слезами. Теперь я совсем другой сделался сразу – полумертвый человек, тень прежнего. Хотелось бы отдохнуть около Вас, но отдохну ли? Не могу более писать. Приеду – увидите, какой я жалкий.

Г. Потанин».

«Поповым и Чарушиным. 15 октября 1893 г., Тяньцзинь.

Милые мои Поповы и Чарушины, как я убит своим горем, какой я жалкий, в какое впадаю уныние, Вы не можете себе представить. Кашкаров взялся описать Вам историю болезни Саши и ее конец, я не в состоянии останавливаться на подробностях этого события.

Целый месяц духовного одиночества – Кашкаров по уровню своего образования не может занять мой ум, да и замкнутый он в себе и неразговорчивый человек, – доконал меня ужасно. Без дела, праздно шатался я… наедине со своей тяжелой думой, понимая, что я теперь одинок.

Вы призываете меня в Иркутск на дружную работу, а я безучастен к этому призыву, точно Ваш голос раздается в пустыне, и я это чувствую.

Хуже всего, мучительнее всего – это равнодушие в битве жизни, которую я вижу у себя перед глазами, и в которой уже нет охоты принимать участие.

Еще целый месяц предстоит такого же духовного одиночества, пока я доберусь до Вас, милых друзей мои! Не знаю только, облегчит ли мне свидание с Вами мое горе? Может быть, Вы и втянете меня как-нибудь вновь в жизненную колею. Ни ханкоусские, ни тяньцзиньские русские этого не могли сделать, пекинские дипломаты также не помогли мне.

Совсем я больной человек, ни признака какой-нибудь энергии, душевное состояние мое пугает меня и пугает посторонних. Я и сам, и Кашкаров, думаем, что мне как можно скорее нужно спешить в Кяхту.

Искренно любящий Вас и крепко обнимающий мысленно

Григорий Потанин».

«В. А. Обручеву. 20 октября 1893 г., Тяньцзинь. Многоуважаемый Владимир Афанасьевич! Я потерял свою жену и оставил Китай, не ищите меня в Сычуани.

Г. Потанин».

«Д. А. Клеменцу. 11 ноября 1893 г., Тяньцзинь.

Дорогой Дмитрий Александрович! Нет ли в Иркутске склепа, если есть, то нельзя ли поставить тело Саши в нем временно, я, может быть, сам приеду на похороны. Оно отправлено через контору Коковина[268] и Басова[269]. О прибытии его в Кяхту телеграфируйте в Самару отцу протоиерею Лаврскому.

Я еду в Самару морем через Суэц, так присоветовал доктор (посольский доктор), чтоб укрепить мои нервы. Может быть, я прогадал, принявши этот совет. Соблазнился, что этим путем я скорее буду в Самаре, куда душа моя рвется из всех сил. Но жутко мне придется на корабле – буду одинок. А мне бы теперь нужен был добрый друг, вроде Вас, который взял бы на себя труд излечения меня от убийственной апатии и праздности, который постепенно начал бы приучать меня к труду.

Сильно я мечтал увидеться с Вами и отдохнуть у Вас, и не знаю, к лучшему или к худшему выбрал дорогу морем. Начало не предвещает ничего хорошего, живу в Тяньцзине у Белоголовых и унываю. Не живу, прозябаю.

Сделался необыкновенно раздражителен. Кашкаров ухаживал за мной, как добрый старый дворецкий, но я, в благодарность за это, чуть не возненавидел его. Я стал завидовать ему, что он возвращается к своей семье счастливый.

Словом, я теперь совсем больной, расслабленный человек, и вперед гляжу со страхом.

Место на кладбище нельзя ли выбрать около могилы Екатерины Александровны Яковлевой, которую она уважала. Спросите об этом у Василия Евграфовича[270].

Прилагаю записку, данную мне английскими миссионерками мисс Вильямс и Краучер, которые сопровождали ее в лодке от Бао-дин-фу до Чун-цин-фу и ухаживали за больной. Это на случай затруднения с духовенством.

Крепко, крепко прижимаю Вас обоих к сердцу, дорогие мои друзья. Как бы хотел получить от Вас письмо, а еще лучше видеть. Г. Потанин».

«Д. А. Клеменцу. 11 января 1894 г., Самара.

Дорогой, несравненный Дмитрий Александрович! Не могу теперь поехать в Иркутск. Мысль о том, что я там буду один, без нее, не пустит меня туда. Жаль мне очень и Отдел ВСОРГО, и «Восточное обозрение», но поехать все-таки не решусь. Через две недели я опять буду в Петербурге, и там подумаю, нельзя ли как-нибудь иначе устроить это дело. Не найдется ли в Петербурге кого-нибудь на наше место?

Трудно, конечно, мне поставить Вас на мою точку зрения. Вам нужно взвесить, сознать то настроение, в котором я находился эти три месяца, и из которого только теперь, после встреч со старыми друзьями, с родными и молодежью, начинаю медленно, медленно выходить. Для этого Вам нужно бы не только, чтоб Вас постигло такое же несчастье, как мое, но нужно еще иметь мой темперамент, мою духовную физиономию. Тогда бы Вы примирились с моим решением не ехать теперь же в Иркутск.

Сообщите, что сталось с коллекциями, вывезенными Кашкаровым? Какие вещи поступили в музей Отдела? Куда он девал мою фотографическую камеру? Получили ли Вы коллекцию китайских музыкальных инструментов от Волосатова[271] из Калгана?

Вернулись ли шаманские предметы, посланные Отделом на выставку в Москву? Жаль будет, если то, что с трудом собирали для Иркутска, Москва зажилит.

Ханагалов прислал в Москву статью – «Суд у бурят». Он нашел какую-то рукопись о судебном обряде у бурят и дополнил ее своими сведениями.

Сейчас получил письмо от Ядринцева. Ему предлагают поехать в Алтай для организации статистического описания вроде трудов иркутского бюро. Он также заботится об Отделе и задумался, нельзя уговорить поехать в Иркутск Ивановского из Москвы.

Спасибо за философские мысли. Был я некогда совершенно беспечен к концу личного существования и равнодушен к философским построениям, но после постигшего меня, мне было интересно прочитывать философские статьи, и я с особенным удовольствием останавливался на тех рационалистических системах, которые