Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Александра Викторовна мазала масляными красками. Она рисовала или великолепные крупные ирисы, принесенные мной с гор, или вид, который открывался из окон нашей квартиры (мы переехали из дяна в частный дом, стоявший на берегу бурливой речки), иногда выходила за город и садилась с палитрой на мостике.

Экспедицию надо было считать прерванной, и это обстоятельство стало угнетать Александру Викторовну; она начала упрекать себя за то, что приняла участие в экспедиции, а не осталась в России. Она говорила, что сделалась лишним грузом в экспедиции и стала ей помехой, расстраивая ее планы. Сколько я ее ни успокаивал, она стояла на своем.

Когда Кашкаров вернулся из Батана, мы стали собираться на север. Сначала нам предстояло дойти до города Лифань, к северу от Дацзяньлу, а потом повернуть на северо-восток к Пекину.

Я разделил экспедицию на две партии. Александру Викторовну я направил по прямой дороге в Лифань. С нею отправился Кашкаров с нашими коллекциями, а сам я с г. Рабдановым предположил пройти западнее, по долине реки Марчу (Гунхэ). Мне хотелось проверить, действительно ли эта река на 300 верст длиннее, чем ее рисовали на картах до того времени, о чем я узнал из расспросных сведений, вывезенных мной из предыдущей экспедиции, которые я уже напечатал в «Известиях географ, общества». Действительно, я прошел по долине около 300 верст и оставил ее в нескольких переходах от Лифани.

Караван с Александрой Викторовной вышел из Дацзяньлу днем раньше моего выхода. Я с Рабдановым остался в Дацзяньлу еще на день. Я усадил ее в паланкин и несколько сажен шел подле; она протянула мне руку. Носильщики идут скоро, так что мне было трудно поспевать за ними.

Семеня ногами, я уже начал уставать, а она все еще держала мою руку, крепко жала и не хотела выпускать из своих рук. Она чувствовала слабость своих сил. Кто знает, увидимся ли?

За день или за два я послал вперед человека с письмом к жене и со страхом ждал ответа. Посланный возвратился и принес записку от жены, что она несколько дней уже живет в Лифани и успела прихворнуть. Действительно, я застал ее значительно слабее против прежнего.

Когда она почувствовала себя крепче, мы всей компанией двинулись в путь. Силы ее стали падать с каждым днем, но ей очень хотелось вырваться из Китая, выбраться в Россию, вернуться к семье. Она стала плохо питаться: ни одно блюдо ей не нравилось, от всякой пищи ее тошнило.

Передо мной встал теперь мучительный вопрос, какую избрать дорогу в Пекин, северную сухопутную, через горы провинции Шэньси, или по одному из притоков Голубой реки спуститься вниз по течению, и по Голубой на пароходе до Шанхая и оттуда морем выехать в Тяньцзинь. Северный сухопутный путь устрашал; трудно было ожидать, чтобы больная вынесла.

На пароходе, конечно, ей было бы спокойнее, ей не пришлось бы все время сидеть, не вставая: она могла бы прилечь или побродить по палубе. Но пугал переезд по морю от Шанхая до Тяньцзиня, где, может быть, пришлось бы переносить морскую болезнь, а она морской качки и здоровая не выносила.

Я просил совета у Кашкарова, но он затруднялся взять на себя ответственность, если совет окажется неудачным. Тогда я обратился к самой больной с просьбой обсудить вопрос и дать окончательное расписание. Прежде я часто пользовался ее советами: у нее ум был практический, и она нередко выводила меня из затруднения. Но на этот раз она отказалась дать мне совет. Она даже сердилась на меня, когда я приступал к ней со своей просьбой. Она требовала, наоборот, чтоб я решил вопрос своей властью. Конечно, она была вправе негодовать на меня за мое постыдное посягновение выгородить себя на случай обвинения в принятии необдуманного решения.

Мы были в немногих переходах от судоходной реки, по которой можно было опуститься к Голубой реке. Надо было решить теперь же, потому что если мы переправимся через эту реку и уйдем от нее, то мы не попадем к Голубой реке. Пришлось решать одному, и я решил, как потом я сознал, наобум, в пользу северной дороги. Так я боялся морской качки.

По утрам, выходя из постоялого двора, в котором мы ночевали, я сначала шел подле паланкина, но вскоре отставал, не поспевая за быстроногими носильщиками.

Однажды, когда я, отставши, сел на дороге, чтобы поправить разорванные пеньковые сандалии, прибежал ко мне от паланкина один из носильщиков и сказал, что с «ньюжень» что-то случилось дурное. Я бросился бегом к паланкину. Носильщики поставили паланкин на землю и ждали меня.

Я взглянул в паланкин. Она сидела с безучастным взором в глазах, припавши спиной к задней стенке паланкина; мой приход не вызвал в больной никакого оживления. На коленях у нее лежал вскрытый гранат. Она любила этот фрукт, купила его дорогой у разносчика, но успела проглотить не более десятка зерен.

Я приказал донести паланкин до ближайшей деревни, от которой до судоходной реки остался один переход. Здесь мы положили больную в постель.

В деревне нам сказали, что в соседнем городке, лежавшем на нашем дальнейшем пути, в одном переходе от нас, есть европейский доктор. Это меня обрадовало. Я на лоскутке бумаги четко, печатными буквами написал: «Мы идем в город, где есть европейский доктор» и подал Александре Викторовне. Она взяла в руку записку и долго, не двигая ни одним мускулом лица, держала записку перед глазами, как будто не понимая, что с ней делать, как будто гипнотизер повелительно приказал ей держать бумажку, не выпуская из рук. Язык ее был парализован.

Случилось то, чего она больше всего боялась. Она была человек религиозный и не хотела умереть в бессознательном состоянии; она всегда высказывала желание умереть в молитвенном настроении, явиться в другой мир надлежащим образом подготовившись, с чистой душой, облагороженной покаянием.

В Иркутске ей пришлось провести ночь около умиравшей жены энтомолога Василия Евграфовича Яковлева. Больная страдала от рака в селезенке около полугода; муж задолго знал, что ее дни сочтены, и, наконец, доктора определили день ее смерти. Он принимал меры, чтобы сохранить спокойствие, чтобы не увеличить страдания больной каким-нибудь нервным припадком, и пытался забыться в научных занятиях. Накануне смерти больная лежала в постели неподвижно, не поднимая головы, и громко стонала, каждый ее вздох превращался в крик. Больная была уже без чувств.