Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

когда приходилось разрешать нравственные вопросы. Я, занятый растениями и жуками, часто из-за них не видел людей, она же, путешествуя рядом со мной, как будто вглядывалась только в людскую жизнь; чутко она следила за собой, чтобы не оскорбить в ком-нибудь человеческого достоинства. Я делал в этом отношении промахи, и она меня поправляла.

Мы жили как-то в бурятском улусе, в доме состоятельного бурята. На задворках жил бедный бурят с женой в качестве захребетника. Его бедность вызывала в нас большое сожаление. Он едва перебивался со дня на день.

Однажды мы его пригласили к себе позавтракать и напиться чаю. Когда он прощался с нами, я сказал: «Ну, вот вам сегодня не придется расходовать на обед». Я, сказавши это, ничего не заметил, но от ее глаз не ускользнуло, что мои слова глубоко кольнули бедного бурята.

Она всегда была моим добрым цензором и добросовестно боролась с моим вечным недостатком – лицеприятием. Припоминаю один случай. Мы ехали с ней по почтовым монгольским станциям между Кяхтой и Калганом. На ночлегах приходилось расплачиваться за молоко и другую провизию; таксы никакой не установлено, проезжающий дает плату по внушению сердца. Я щедро расплачивался на станциях, а когда подсчитал свои ресурсы, то убедился, что мне необходимо расходовать их поэкономнее.

И вот на ближайшей же станции я поскупился на расплату, дал поменьше и остался собой доволен, что выдержал характер. И должен был получить от жены большой выговор. Женщина, которая угостила нас молоком и маслом, была беднее, чем хозяева других станций, и только от наблюдательного взора Александры Викторовны не укрылось, что она делилась с нами последним своим запасом. И теперь еще я чувствую угрызения совести, что я обидел великодушную монголку.

Во время путешествия она мне помогала в моих коллекционных работах. Помогала сушить растения, что было для нее нелегко. По приходе на ночлег я успевал только заложить в прессы новый сбор, а перекладка старого сбора в новую сухую бумагу лежала на ее обязанности. Хотя часть труда я и брал на себя, но так как на мне лежала еще укладка энтомологического сбора, спиртовых препаратов и горных пород и еще писание дневника, то очень облегчить ее труд я не мог, и она перебирала последние листы гербария совершенно сонная.

Но главным образом она оказала услуги экспедиции своей практичностью. Нередко она спасала меня от промахов, которые я легко мог сделать – вследствие своей беспечности. Например, каравану предстоит пересекать местность, лишенную топлива, она заблаговременно об этом узнает и распорядится купить запас углей. Такие заботы об экспедиции она проявляла часто, поэтому она вполне заслужила серебряную медаль, выданную ей Географическим обществом. По своей скромности, однако, она в шутку говорила, что получила медаль за стирку белья. Она так выражалась потому, что действительно во время путешествий мыла белье не только свое, но и мое.

После ее смерти г. Ивановский собрал ее статьи и на средства, полученные от г. Печаткина[259], издал их отдельным сборником. Лесевичу нравилась простота ее изложения. В самом деле, в отношении слога взгляды ее вполне совпадали со взглядами Лесевича. Он, широко начитанный в литературе, не пользовался иллюстрациями для своего изложения. В устной беседе он блистал своим остроумием, пересыпал свою речь цитатами, но в своих сочинениях писал совершенно простым языком. Подобно ему, и она не ценила вспышки своего остроумия, которым могла бы оживить свой рассказ о путешествии. Некоторыми ее сравнениями я воспользовался в своих отчетах.

Например, когда мы проходили по горам Сычуани мимо рисовых полей, залитых водой, она сравнивала эту картину со стеклянными рамами, лежащими по земле. Эти поля действительно были похожи на разложенные рамы. Разбитые на прямоугольники, перегороженные невысокими стенками, они очень напоминали оконные переплеты.

Удачным также мне казалось сделанное ею сравнение растения Cirsum асаu с диванной пуговицей. Растение состоит из розетки листьев, в центре которой находится сидячая крупная малиновая головка цветка. Широкие листья так плотно прижаты к земле, что заглушают под собой всякую растительность. Растение это встречается на лугах, покрытых густой и высокой травой; зритель видит, что в этом растительном ворсе изредка рассеяны зеленые розетки, которые как будто посажены в углублениях, подобно диванным пуговицам.

Серошевский[260] уже по смерти моей жены писал мне, что главное ее достоинство состояло в отсутствии суетности. Действительно, в ней не было рисовки. Литературный стиль ее был прост; она не щеголяла фразой. Одевалась она всегда просто. В Монголии она носила костюм велосипедистки, но по выезде на родину сейчас же надела юбку, не желая оригинальничать.

Организм ее был выносливый, хотя до начала наших путешествий она страдала от припадков сердцебиения.

Доктор, к которому она пошла спросить, может ли она рискнуть на продолжительное путешествие в некультурную страну, сначала сильно запротестовал: «Вам, с дефектами вашего организма, думать о двухгодичном путешествии по Монголии? Да что вы это!»

Но потом, когда она пришла к нему во второй или третий раз, он сказал: «А впрочем, может быть, если не будете делать утомительных переходов, горный чистый воздух, жизнь и днем и ночью в палатке подействуют на вас укрепляющим образом».

И действительно, с того времени, как она начала путешествовать, сердечные припадки прекратились. Мы нередко делали переходы в 30 верст, и она никогда не жаловалась на утомление. Иногда даже она сердилась, когда я, прельстившись уголком, рассчитывая на хороший сбор, останавливался на ночлег, сделавши в день только 15 верст.

Вот только когда приходилось переходить через безводную пустыню, она чувствовала усталость. Но таких случаев было всего пять, да и из тех три она перенесла благополучно и только два раза не выдержала. Один раз это было на пути от города Хами к подошве Тянь-Шаня[261]. Из Хами мы вышли ночью и на другой день часам к двум или трем подошли к горам, оставалось до входа в ущелье Нанькоу менее 10 верст. Жена моя стала жаловаться на усталость и, наконец, совсем отказалась ехать дальше.

– Поезжай вперед один, – сказала она мне, – а меня оставь здесь умирать одну.

Она сошла с лошади и легла на голую землю. Ей так хотелось спать, что она сейчас же и заснула. Я взял в руки поводья лошадей и сел на степи ждать, когда она проснется. День был явный и жаркий; впереди, т. е. на севере, я видел горы и в них ущелье Нанькоу с пирамидальными тополями. Минут через 10 или 15 она проснулась и села на лошадь, и мы благополучно доехали до Нанькоу.

В