Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

После трех экспедиций, когда мы стали собираться в четвертую, Александра Викторовна стала высказывать боязнь, что она не вынесет этой четвертой. Родные стали уговаривать ее остаться в России, но не могли убедить ее. Она говорила, что не может отпустить меня одного. Она чувствовала, что у нее силы уже не прежние. Хотя во время пути от Петербурга до Кяхты ничего подозрительного не случилось, у нее иногда вырывались лишь слова, что она едет умирать.

Убийственен был для нее переезд от Кяхты до Калгана[262]. Он совершается в каретах самой некультурной конструкции. Представьте ящик кубической формы, поставленный на два колеса. Ни рессор, ни дрожин, которые ослабляли бы толчки колес о неровности почвы, нет.

Каждый толчок полностью передается телу пассажира, сидящего внутри кареты. Ни козел, ни кучера у этой кареты нет, а есть только оглобли, в которые, впрочем, конь не впрягается, а мчат карету два всадника, положив себе на седло поперечину, приколоченную к передним концам оглобель. К каждой оглобле прикреплен повод. Два других всадника при помощи этих поводьев направляют карету и заботятся, чтобы колеса не натолкнулись на торчащие камни. Это допотопное, неуклюжее и неповоротливое произведение кяхтинских каретных мастеров мчится по степи без дороги, по целой степи. Эти кареты сбиты прочно и долго не требуют ремонта, но пассажиру, сидящему в них, кажется, будто его посадили в бочку и пустили по крутой покатости.

Мы переезжали монгольскую степь в октябре; снегу не было, она была покрыта пожелтевшей травой. Ровной эту степь назвать нельзя, но если бы она была совершенно ровной и плоской, картина была бы определеннее. Глаз постоянно упирается в увал, загораживающий горизонт. Ждешь, что, поднявшись на увал, увидишь новую картину, но поднимаешься, и опять впереди такой же шаблонный увал.

Ни деревцо, ни выступившие камни не разнообразят картину. Не на что смотреть, и все наше внимание было сосредоточено на живой толпе наших подводчиков. Кроме четырех всадников, приставленных к оглоблям, были тут еще запасные подводы; скакали около еще люди, приставленные для надзора за подводами; всего было не менее пятнадцати человек, все это шумело, кричало и визжало; кроме мужчин, подводчиками являлись женщины и девицы. Молодежь отпускала шутки, заливалась громким смехом. Весело было смотреть на эту толпу, на раскрасневшиеся лица, рассеченные широкими улыбками до ушей. Сколько экспрессии наблюдалось в их движениях! Какие капризы их гибких позвоночников! Часто приходилось жалеть, что не владеешь карандашом и не можешь зарисовать на память какую-нибудь непринужденную позу скачущего монгола, довольного скупыми дарами монгольской природы, смеясь и улыбаясь, творящего свой повседневный труд. Развлекаемые этими наблюдениями, мы покорно мирились с тычками дороги и прощали ей, когда случалось удариться друг о друга лбами или прикусить язык, стукнувшись теменем в потолок кареты.

К вечерним огням мы приезжали к станции, т. е. к монгольской юрте, одиноко стоящей в степи. Здесь мы находили костер, разложенный посредине юрты, горячий чай с молоком без фальши и радушие хозяйки. Обольщенные ритмом монгольской жизни, мы не угадывали, какое возмездие нам приготовило это путешествие в русско-монгольской карете.

В Пекине Александра Викторовна вдруг почувствовала приступ болезни. Вент, доктор при русском посольстве, осмотрел ее и нашел, что ей очень рискованно ехать в Сычуань, однако она наотрез отказалась от предложения отстать от экспедиции и поселиться в Пекине до возвращения экспедиции из Сычуани.

На все увещания она отвечала, что не может отпустить меня одного.

Мы выехали из Пекина в трех китайских повозках; в одной сидел я со своим товарищем, бурятом Рабдановым[263], в другой ехала Александра Викторовна, в третьей другой наш товарищ Кашкаров[264]. Никакой китайский конвой не сопровождал нас; так мы ехали до Сианьфу – столицы провинции Шэньси, китайское правительство не разослало циркуляров о нашем проезде. Ехали мы спокойно, не одолеваемые назойливой толпой, так как из деревень, в которых мы ночевали, мы выезжали рано утром, еще до свету, с привязанным под оглоблей фонарем, а въезжали в деревню для ночлега после заката солнца, так что уличная толпа не знала, что едут европейцы.

Я посадил с собой в повозку Рабданова, чтобы использовать его, как знатока бурятской и отчасти монгольской жизни; Александра Викторовна сидела целые дни одна в своей повозке и потому скучала.

Но от Сианьфу этот порядок изменился, мы поехали далее в паланкинах. Настали теплые дни, появились цветы и чем дальше, тем больше. Половину дороги мы делали пешком, и тогда шли рядом, но ближе к городку Дацзяньлу, по мере того, как дорога поднималась в гору, расцвет весны пошел на убыль, в кустарниках, покрывавших дно долины, по которой мы шли, жизнь еще не пробудилась: они стояли голые, без листьев. Фиалки, первые цветы на полях, появились около Дацзяньлу только несколько дней спустя после того, как мы пришли сюда.

Нас поместили здесь в дяне (постоялом дворе или гостинице, которую содержал один состоятельный тибетец, а не китаец). В гостинице было несколько комнат, но в это время мы были единственными квартирантами в этом дяне. Неожиданностью для него были стекла, вставленные в оконные рамы. Повсюду в Китае от Хобдо до Пекина и от Пекина до Дацзяньлу я видел оконные переплеты, оклеенные бумагой, и только в двух местах нашел вместо бумаги стекло: в одном магазине в Сианьфу и в Дацзяньлу. Еще более нас заинтересовало русскими буквами вырезанное на стекле имя «Княжна Юсупова». Писавший эти буквы, очевидно, рассчитывал, что их прочтет какой-нибудь русский путешественник.

Я строил план сделать поездку из Дацзяньлу на тибетское плоскогорье по дороге на запад до Батана. Оставив жену и товарища своего Кашкарова в Дацзяньлу, я сам хотел отправиться в Батан, но грозный припадок, случившийся с женой, изменил мой план.

Она стояла у стола. Вдруг она почувствовала, что падает, оперлась ладонями на стол и застыла в этом положении. Она потеряла речь.

После этого к ней вернулась речь, но сначала очень не ясная. Мне показалось, что она сказала: «Это нирвана!» Я встревожился, но через несколько минут речь ее вполне поправилась, и оказалось, что она сказала: «Это нервное».

Этот удар изменил все мои планы. Я отказался от своей поездки в Батан и решил остаться при больной. А в Батан попросил съездить Кашкарова. Он уехал, а я с женой и Б. Р. Рабдановым остались в Дацзяньлу. Надо было ликвидировать экспедицию, подождать возвращения Кашкарова и затем выехать в Пекин.

Моя