Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

class="p1">До последней сознательной минуты своей жены Василий Евграфович был необыкновенно с нею нежен и предупредителен. Но теперь этот почти безжизненный организм уже не нуждался в проявлении сочувствия, а его крики только напрасно терзают, но бежать из квартиры ему мешало то, что с больной оставалась его дочь. Моя жена пошла к нему, чтобы провести ночь с его дочерью. Они вдвоем устроились в мезонине, а всю ночь шли непрерывные крики умиравшей в нижнем этаже, пока она не успокоилась навеки на рассвете.

Эта ночь оставила у Александры Викторовны тяжелое воспоминание. Она мне говорила, что не желала бы умереть подобной смертью, и очень часто уговаривала меня, чтобы я, в случае если ей придется испытывать такие же нестерпимые страдания, не позволял делать ей вспрыскивания морфия, что делали с женой Яковлева. Она чуть ли не приписывала бессознательное состояние Яковлевой вспрыскиваниям морфия.

Впрочем, в течение всего времени, пока мы жили в Сычуани, Александра Викторовна находилась в религиозном возбуждении, жадными глазами она всматривалась в сычуанскую природу и благодарила творца.

Кашкаров поехал в соседний городок, чтобы нанять лодку до Ханькоу и купить кровать, чтобы поставить ее в лодке для больной. Исполнив все это, он вернулся с известием, что доктора нет, а есть в городе английская миссия и при ней фельдшерица и несколько сестер милосердия.

В это время ко мне подошел ямыньский служитель и сказал, что он пришел ко мне по приказанию жандарма, управляющего местным населением. Жандарм узнал о постигшем меня большом горе и очень сочувствует мне и хотел бы меня утешить: он советует мне не падать духом и надеяться, что жена еще поправится, что болезнь моей жены пройдет и она выздоровеет

До этого момента я не поддавался и справлялся со своими нервами; в душе было мрачно, но горе не вырывалось наружу. Но тут я не выдержал. Китайский мандарин, совсем не знающий и смутно представляющий себе, что такое русские, признал во мне человека. Может быть, он сам в своей жизни пережил такое же несчастье. Я не устоял, повернулся к стене фанзы, возле которой стоял, припал к ней с чувством благодарности, как будто это была грудь китайской нации, и невольные слезы полились из моих глаз.

Незадолго перед этим еще один случай вызвал во мне симпатию к китайскому народу. Мне рассказали, как великодушно поступил один китайский крестьянин. Это случилось где-то неподалеку отсюда по дороге от Лифани. Монгол, возвращавшийся из паломнического путешествия в Тибет, сильно захворал и должен был здесь, вдали от своей родины, слечь в постель. Один милосердный крестьянин дал ему угол в своей фанзе, кормил все время, пока он хворал, принимал меры к его излечению, поставил, наконец, на ноги и дал ему денег сколько нужно, чтобы добраться до отдаленной родины. Этот крестьянин с интернациональной душой свидетельствует, что в китайском народе кроются залоги для будущей духовной культуры человечества.

Придя к реке, мы просто прошли к нанятой лодке. Кашкаров тотчас же сходил в миссию и вернулся с двумя миссионерками; одна из них, мисс Келькенбек, была фельдшерица.

При отсутствии малейшего врачебного навыка я чувствовал себя подле кровати больной совершенно беспомощным, и когда мисс Келькенбек показалась на палубе лодки, я увидел в этом благодетельное появление медицинского авторитета. Я встретил миссионерок, как ангелов небесных, спустившихся на землю для утешений людей, – и сказал это вслух. На сравнение с ангелами мисс Келькенбек ответила конвульсивным движением: оно шокировало ее.

Для меня появление миссионерок в эту минуту показалось особенным благоволением божиим, оно внезапно внесло в мою душу такое успокоение, я так осязательно почувствовал, какое благо для страждущего человечества заключается в благотворительных учреждениях, что пожалел, что я никогда не входил в их состав.

В тот же день мисс Келькенбек доставила из миссии некоторые больничные вещи и припасы, перестлала по-своему постель и устроила больную комфортабельнее. Миссия готовилась отправить в Шанхай двух миссионерок, мисс Вильямс и мисс Краучер, и предложила уступить половину лодки миссионеркам.

Для меня это предложение, конечно, было приятно, миссионерки брали на себя уход за больной. Я уступил им кормовую часть. На лодку явились молодые люди, миссионеры, с циновками, которыми они обили помещение, как обоями.

Перед отъездом я посетил г. Касселя, начальника миссионерского стана. У него была больная жена, которая, не вставая, лежала в постели. Он провел меня в комнату, в которой она лежала. Я увидел больную женщину, лежавшую на кровати, поставленной посреди комнаты; у кровати стоял шест, с прикрепленным к нему плакатом: «Господь – моя опора». Подобные благочестивые плакаты были рассеяны по всем стенам комнаты. Так как многие из них бронзовые или фарфоровые, то, очевидно, в Англии существует большое производство этих плакатов и они имеют большой сбыт.

Миссионерки Вильямс и Краучер сели в нашу лодку, и мы отчалили. Мисс Келлер ехала в Шанхай, чтобы выйти замуж. История мисс Вильсон была грустная. У нее была какая-то хроническая болезнь, постоянно усиливавшаяся, и было признано, что ей вредно оставаться в Китае и необходимо вернуться в Англию. Перед отходом нашей лодки и Кассель пришел благословить отъезжающих. Мне потом передали содержание его речи: она отдавала суровостью, как те напутственные слова, которые говорятся священниками перед казнью.

С вступлением в лодку миссионерки взяли уход за больной на себя и установили режим. Они сидели у ее кровати днем, ночью чередовались я и Кашкаров. Больная лежала без языка; правые ее конечности были лишены способности двигаться. В первые дни после удара она еще не отказывалась принимать немного пищи, но потом совсем перестала есть. Когда к ее рту подносили чайную ложечку с бульоном, она или отрицательно ворочала головой или отводила ложечку рукой в сторону. Но она реагировала на происходившее вокруг. Когда я подвел к ее кровати впервые двух миссионерок, в ее глазах появилось выражение сильного удивления или смущения или даже страха. Сколько месяцев она видела только лица китайских женщин, и вдруг европейки.

Я следил за всеми проявлениями жизни в ее движениях, надеясь заметить признак улучшения, но обманывался. Накануне смерти, когда я стоял подле ее кровати, она протянула руку к моей и сильно пригнула мою голову к своим губам для поцелуя; я заметил на ее лице улыбку, которой давно не видал.

Я радостно сказал Кашкарову: «Она начинает улыбаться». Но сейчас же заметил слезу, выкатившуюся из ее глаза. Это была не улыбка, а горечь сознания, что жизнь ее покидает. Я видел у Дарвина в книге «О выражении» два фотографических снимка, показывающих, что игра мускулов на лице