Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Однако не раз мне приходило в это время в голову, что отсутствие веры в загробную жизнь имеет свое историческое значение. Ренан выказал свое недовольство где-то: немножко яснее надо было бы сделать людям судьбу бытия, немножко поболее откровения. Но не для того ли это от нас сокрыто, чтобы неведение служило для нас культурной силой. Веря в загробное бытие, мы относимся небрежно к интересам другой личности, помиримся за гробом. Она нас простит! Неверие же нас принуждает остаться после его смерти в долгу у него.

Когда друг Ваш умрет, и Вы увидите, что он Вам дал много, слишком много, а Вы далеко не так любили его, как следовало – будет уже поздно поправить дело. Вы останетесь в долгу до своей могилы. Неверие полезно для культуры сердца.

Пишу это письмо, а когда Вы его прочтете? Я получил письмо, что вы уехали в Якутск. Прощайте, дорогой друг! Ценю Вашу дружбу. Поправлюсь, еще буду работать наряду с Вами. Буду очень благодарен за содействие по собиранию фольклора. Постарайтесь собрать побольше сказок о Балын-Сенге или хитром воре, или обманщике, вроде нашего Яшки-плута. Эти сказки, мне кажется, прольют свет на отношения ордынских сказаний к классическим мифам об Аполлоне. Потом обратите внимание на сказки и былины об Ирин-Сайне, не найдется ли сюжетов, которые бы сблизили его более, чем это можно сделать теперь, с одной стороны, с нашим Егорием Храбрым духовных стихов, с другой – историей тибетского царя Сронцзон-Гамбо. Кстати, замечу, я готовлю заметку, в которой хочу показать, что история Тибета, излагаемая по тибетским данным, с ее рассказом о мудром царе Сронцзон-Гамбо и о быке-царе Ландарме должно быть попала в Тибет из уйгурских летописей, рассказ о его разодравшихся сыновьях есть рассказ об уйгурской междоусобице, мудрый Сронцзон есть Ирин-Сайна плюс мудрый визирь Джирен-шешен.

Еще прошу Вас собрать варианты о Шидырване, не найдутся ли такие, в которых яснее бы выступила роль и деятельность его жены.

Само собой разумеется, что новые варианты о Эрдэни-цзу, об Абатае и о нашествии Галдана были бы очень желательны. Не откроется ли новых указаний на орудие, которым он, вращая его, поражал врагов.

Я на пароходе в Индийском океане подготовил статьи: сближение Илиады-Одиссеи с Гэсэром, и Аполлона с Арья-Бало, а Геракла с Иркылом, Аргылом и др., сближение романов о чаше св. Грааля с монгольскими легендами, и много важных других сближений.

Общий результат моих соображений – до буддизма в Центральной Азии был культ Арья-Бало, который распространялся на запад не только до Южной России, но и до отдаленного кельтского Запада.

В этих занятиях фольклором я забываю свое печальное одиночество. Одно чтение не заглушает грустных воспоминаний, чтобы заслонить их, нужно, чтоб в голове являлись одни за другими блестящие сближения, яркие параллели, если не блестящие для другого, но, по крайней мере, являющиеся такими для меня, чтоб сердце прыгало от удовольствия. Как для другого водка служит средством забыться, так для меня усиленная работа над сближениями. Вы поймете из этого, какую Вы услугу окажете мне, подновив запас монгольского фольклора. Г. Потанин».

«И.И. Попову. 7/19 марта 1894 г., СПб.

Многоуважаемый Иван Иванович, я Вам не отвечал на Ваше доброе письмо, которое Вы послали после первого известия. Большое, большое Вам спасибо за Ваше сочувствие.

Теперь я втянулся в занятия и не страдаю, как месяца два тому назад. Но в Иркутск ехать все-таки страшно, при одной мысли об этом нервы начинают волноваться.

Читаю, когда достану, номера «Восточного обозрения», и интересуюсь иркутскими новостями. Напишите, в каком положении «Восточное обозрение». Я бы не прочь принять участие в нем, можно бы делать сообщения о петербургских явлениях, посылать мелкие новости научные и литературные, касающиеся до Сибири.

Из рассказов Н. М. Ядринцева я заключаю, что Вы будете редактором и будете жить в Иркутске. Это было бы для меня приятно. С отъездом Клеменца в Монголию, я остаюсь совершенно без корреспондента в Иркутске.

Если Вам известны последние иркутские новости, то, пожалуйста, сообщите, а также и о Троицкосавске.

Алексею Михайловичу передайте мою большую благодарность за участие, соберусь на днях написать ему письмо и выразить свою благодарность в его лице всему кяхтинскому обществу.

Теперь ничего больше не делаю, как только пишу статьи для «Этнографического обозрения», обрабатываю среднеазиатский и южносибирский фольклор, то есть вернее сказать, сказки, и это меня постоянно поддерживает в забытье. Писанье этих статей для меня вроде сказочного «Забыдущего питья». Только оторвусь от сказок, мысль обращается к тяжелой действительности и становится нехорошо. Из дому выхожу редко, на заседания Общества, на выставки вовсе не хожу, да и в частных домах побывал только в очень немногих.

Сообщите также о Восточно-Сибирском отделе. Поклон Вере Алексеевне и всему Вашему семейству, и остальным знакомым.

Готовый к услугам Григорий Потанин.

P.S. Если Вы в Иркутске, то попросите редакцию выслать мне «Восточное обозрение». Постараюсь подписную сумму заработать мелкими сообщениями.

Петербургская сторона, Бол. Монетная, д. 20».

«С. Ф. Ольденбургу[272]. 26 декабря 1902 г. Томск, Миллионная, д. 33.

Дорогой Сергей Федорович!

Благодарю Вас за оттиски и за письмо, а также и за намерение написать статью о моей покойнице. На Вашу просьбу относительно ее писем должен сообщить следующее.

Самое большое число писем она писала в свою семью, т. е. матери и брату Валериану. И у старушки накопился порядочный запас их. Когда Калерия Александровна Яковлева, курсистка (ныне – г-жа Козьмина), писала биографию Александры Викторовны для сборника ее статей, связка этих писем была доставлена ей и отчасти использована. Затем эти письма в полном составе были возвращены матери Александры Викторовны. Эти письма были для старушки священной реликвией; они были одним из ее любимых чтений. Время от времени она доставала шкатулку, в которой они хранились, н перечитывала.

Во время моих заездов в Самару я замечал, что с каждым разом коллекция эта убывала. Старушка была больна, прикована в течение 10 лет к постели и не всегда могла сама убрать и уложить письма в шкатулку. Письма были разрознены; у одного был только конец, у другого – только начало. Вмешаться, чтобы привести их в порядок, даже указать на непорядок, было, казалось мне, бесчеловечно: я боялся огорчить старушку. Так была трогательна эта привязанность ее к единственным останкам от дочери.

То, что сохранилось в семье после смерти старушки, вероятно, Валериан Викторович[273] подобрал к месту. Я ему