Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Экспедиция ценила Березовского не только как добросовестного исполнителя своих официальных обязанностей, но и как прекрасного товарища по путешествию. Человек оригинального духовного склада, он умел привлекать к себе симпатию всех, приходивших в соприкосновение с ним. Руководящей тенденцией в его жизни было желание изведать все, что есть хорошего, лучшего в свете как в мире материальном, так и духовном.

Он мог вам по личному опыту сказать, в какой немецкой колбасной в Петербурге можно купить самую свежую и вкусную колбасу, в какой булочной продается самый свежий хлеб. Он знал, какое мыло лучше всех остальных, мыло, которое сильно пенится, отлично смывает грязь и вместе с тем медленно расходуется, как никакое другое, словом, самое экономное мыло в свете.

Березовский хотел пережить все редкостные впечатления бытия, хотел видеть безбрежный океан, тропическую роскошь растительного мира и извержения вулкана, лично испробовать вкус дуриянга и мандрагоры.

Когда мы проплывали Ламанш, он простоял несколько часов на борту корабля, чтобы лучше сохранить в своей памяти редкую картину морского пролива, освещенного электричеством. Когда появлялось литературное произведение, он набрасывался на него одним из первых. Приехал в Петербург Серасатэ[280]. Березовский употребил все усилия попасть на его концерт, и как ни трудно было, он доставил себе удовольствие слышать одного из виртуозов, какие появляются на свете только веками. С такой же стремительностью он набрасывался на всякую новую теорию, которая своим появлением начинала волновать Европу.

Хотя наша экспедиция не могла доставить ему возможности пересмотреть все экстравагантные явления природы и, может быть, умирая, он пожалел, что не видел ревущую Ниагару, все-таки, примкнув к нашей экспедиции, он на пути от Кронштадта до Вифу видел много такого, чего многие люди лишены видеть.

Понятно, каким живым элементом входил он в состав нашей экспедиции. Перед нашими глазами всегда был образ человека, жадно воспринимавшего впечатления от непрерывно сменяющихся картин природы и человеческой жизни. Его восприятия обогащались его необыкновенной наблюдательностью и способностью к своим наблюдениям применять сравнительный метод.

Проехав по России и Монголии, от Петербурга до Пекина, он разделял это пространство на два мира западный и восточный: на мир, где носят сапоги с каблуками, и на мир, где не знают каблуков.

Проехав от Пекина до Сычуани, он разделил Китай на два района на район твердых удобрений и на район жидких; в первом вы видите подростков, бегущих за караванами мулов и подбирающих в свои корзины твердые отбросы животных; в другом мимо нас тянутся длинные караваны взрослых мужчин, несущих на коромыслах ушаты с жидким удобрением.

Иногда он развлекал свой ум курьезными обобщениями; он сближал китайский народ с европейским, – оба народа злоупотребляют чесноком, – и утверждал, что это потому, что культура обоих народов всходит до самых древних времен. Кроме того, у него была еще гипотеза о чесноке. Березовский утверждал, что он не видел расы, у которой были бы такие гнилые зубы, и это потому, что китайцы очень много съедают чесноку.

У Березовского была отличная зрительная память. Человек, очутившись среди людей незнакомой расы, не способен замечать сразу индивидуальные особенности физиономий; ему кажется, что все эти новые для него лица сшиты на одну колодку Березовский же с первых встреч с незнакомой средой умел ориентироваться. Раз увиденная физиономия прочно заседала в его памяти, проехав месяца два или три после того, он иногда встречал человека, который напоминал ему засевшую в его памяти физиономию.

Как он похож на того, которого мы видели раньше, такое же оригинальное переносье, так же поставленные уши. Березовский был бы хорошим антропологом.

К этим чертам, благоприятным для участников путешествия, у Березовского присоединялся еще ровный, выдрессированный самоограничениями характер.

Березовский был человек нервный; психологи говорят, что нервные люди лучше дрессируют себя и вырабатывают самообладание. Березовский всегда сохранял душевное равновесие. За все путешествия, в которых он участвовал, я не помню ни одного случая, когда бы он вышел из себя. Субъективное чувство его было всегда на привязи, вокруг его мятутся страсти, люди ссорятся, а он вращается между ними, как эпический поэт, как спокойный объективный наблюдатель.

Его нельзя было упрекнуть в сентиментальности. Однажды кто-то ему сказал, что он видел, как повалили барана, чтобы зарезать, слышал крик барана, увидел струящуюся кровь и после этого потерял охоту есть вареную баранину. Березовский вспылил, как будто кто-то его ужалил; он так горячо запротестовал, как это делает человек, когда понял, что чужая фраза перевернула вверх ногами все его миросозерцание, служившее в течение всей его жизни опорой его душевного спокойствия. Всю свою жизнь он хотя собственными руками и не резал барана, но без зазрения совести ел баранину, и вдруг подлый вегетарианец в сердце самого бесшабашного пожирателя барана открыл дверцу, в один уголок его сердца, которую он держал для себя герметически запертой.

Помню также, что он находил очень сентиментальным и смешным человека, который рассказывал о себе, что он трепещет от мысли, что он до конца жизни останется одиноким и, когда будет умирать, никакая дружеская рука не закроет ему глаза. Он высмеял его с такой же холодной зверскостью, с какой бурсаки обрывают новичка, не способного от теплой семейной обстановки сразу перейти к аскетизму бурсы.

Если в нем замечалась некоторая суровость мысли, то тем ценнее было для его друзей проявление в нем дружеского чувства.

Хотя он любил поспорить и осмеять недостатки ближнего, но никогда он не задевал в своих жертвах человеческого достоинства; за его жестокими словами скрывалось благожелательное отношение, которое сказывалось, главным образом, в тоне голоса, в каком была произнесена фраза. <…>

Березовский большей частью проводил время отдельно, вдали от главной группы экспедиции. В путешествии 1876–1877 годов я, в экономических расчетах, пошел в Хами вместе со своим спутником топографом П. А. Рафаиловым. Березовский и Коломийцев отделились от экспедиции и пошли по дороге в Улясу-тай. Здесь они провели все лето и присоединились к экспедиции только осенью.

В трехлетнюю экспедицию 1884–1886 годов мы проехали до Китая морем через Суэцкий канал, а из Пекина прошли караваном до Ланчеу, столицы провинции Ганьсу. Здесь Березовский отделился от экспедиции и ушел в г. Хосянь, лежавший в 600 верстах к югу от Ланчеу, где есть французская католическая миссия. Французские миссионеры, с которыми мы познакомились, расхвалили Березовскому местность, где находится Хосянь, и он провел там целых три года, выезжая к нам на короткое время, чтобы только получить свою долю серебра.