Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

из них Ача-нандзун; есть их монастырь Ача-нандзун; есть их монастырь в местности Ригава, на нагорье к з. от Сун-пана; еще южнее приверженцы этой секты, кажется, становятся многочисленнее и могущественнее. Бонбо сосредоточены главным образом в юго-восточном Тибете. Все эти секты относятся друг к другу недружелюбно; ламы, т. е. сторонники учения Цзонкавы, выдают сангаспа за людей вредных, которые имеют способность сноситься со злыми духами и при помощи их могут делать людям зло; наши буряты называют их по-русски «чернокнижниками». Такие же отношения существуют между сангаспа и бонбо.

Пржевальский принял сангаспа за шаманов; действительно, они как будто заменяют у тангутов этих властителей над тайными силами природы. Им приписывается способность отвращать грозу и градобитие. С этой целью хони бросают в грозовую тучу медные дорчжи (очиры) или глиняные небольшие шарики величиной с боб, а также мелкие, вроде макового зерна. Дорчжи или очир бросается при помощи праща. У тангутов в местности Дун (к северу от монастыря Лабрана) и других соседних во время грозы хонь читаешь «ном» (книгу) перед чашей, на которой положены две палочки крест накрест, а на них дорчжи; потом этот дорчжи он бросает «урлун», зерна. Предполагается, что грозовой дракон, получив удар или увидев кидаемый в него предмет, испугается и удалится. Иногда в сказках и рассказывается о раненом хонем драконе (см. том II, стр. 149). По словам моего спутника тангута, Самбарчи, на его родине в долине Итель-гола (к з. от Сань-Чуани) во время грозы хони бросает в тучу маленькие шарики из талкана или ячменной муки (рсамба), а не из глины. Очиры же бросаются только в крайнем случае, когда идет крупный град. Очир убивает дракона (нчжу) и тогда хоню предстоит опасность; реамбовые же шарики только ранят дракона в ногу или другую часть тела.

Хонь, совершающий грозовой обряд, не должен есть самык (чеснок), сангнык (лук) и мясо. В Лабране во время грозы совершается другой обряд. Вырывают ямку, кладут в нее из теста сделанную лягушку, делают над нею маленькую насыпь, а в вершину насыпи втыкают вертикальную палку. Этот обряд всегда совершает гэгэн[253]…

Глава 13

Александра Потанина. «Она спасала меня от промахов»

«Нет более моей драгоценной Саши. Умерла в дороге 19 сентября. <…> Теперь я совсем другой сделался сразу – полумертвый человек, тень прежнего».

Моя покойная жена, Александра Викторовна Лаврская, участвовала во всех моих путешествиях[254]. Только уже после ее смерти я сделал без нее двухмесячную поездку[255].

О первом моем знакомстве с нею было мной уже рассказано. Не более как через три года после вступления в брак ей пришлось отправиться со мной в путешествие. Я здесь расскажу, каким она была для меня неоцененным другом во время моих странствований.

Тотчас по получении свободы из ссылки в Вологодскую губернию мы с ней переехали в Нижний Новгород, где жила ее мать, в то же лето мы с ней выехали в Петербург.

П. П. Семенов при первом же свидании сказал мне, что я могу рассчитывать на приглашение Географического общества поехать в Центральную Азию. Я, конечно, был обрадован этим предложением, но просил отсрочить поездку на год. Я не имел никакой подготовки для собирания петрографических коллекций. С этой же целью я попросил его познакомить меня с профессором петербургского университета А. А. Иностранцевым[256], который тогда только что приобрел большую известность.

В течение ближайшей зимы я каждый день усиленно занимался приготовлением к своей поездке, чередуя занятия ботаникой и петрографией. Сегодня я иду в университет и в геологическом кабинете Иностранцева знакомлюсь с горными породами, у шлифовального станка приготовляю шлифы и рассматриваю в микроскоп пластинки фильзит-порфиров и порфиритов с р. Сисима Енисейской губ. На другой день иду с Кирочной улицы, где мы тогда жили, в ботанический сад на Аптекарском острове и перебираю гербарии, знакомлюсь с курьезными растительными формами степной арало-каспийской флоры, пользуясь при этом советами академика Максимовича[257] К. И., с которым я познакомился также благодаря П. П. Семенову.

На лето А. А. Иностранцев пригласил меня присоединиться к его поездке в Крым. На лето мы с женой разъехались; я уехал в Крым, а она в Варшаву, в гости к своему старшему брату о. Валериану, служившему священником при домовой церкви во дворце [российского] наместника, а также занимавшемуся преподаванием закона божия в русской гимназии.

Александра Викторовна получила только домашнее образование. Отец ее, хороший латинист, был видным священником в Нижнем Новгороде. Старший брат ее кончил казанскую духовную академию, а младший Константин – нижегородскую гимназию. Отец Валериан был хороший знаток Канта. Константин был литератор и редактировал одно время «Камско-Волжскую газету». Младшая ее сестра кончила курс в нижегородской женской гимназии одновременно с Аделаидой Федоровной Ядринцевой. <…> Старший брат заменил ей школу; он занялся ее обучением и старался пополнить пробелы в ее знаниях. Младшему брату она обязана развившейся в ней жаждой подвига и самопожертвования.

<…> Вращаясь в кругу друзей своих братьев и сестры, Александра Викторовна приобщилась к самому передовому течению того времени. Духовное начальство назначило ее классной дамой в местное епархиальное женское училище. Все это открывало перед ней радужные перспективы.

Обстоятельства жизни и …воспитания сделали ее способной сначала примириться с участью жены ссыльнопоселенца, а потом разделить с ним трудности путешествий.

Она очень много читала, конечно, главным образом, романы и беллетристику. Это чтение заменяло ей изучение учебников психологии. Она особенно любила английские романы, потому что в них много психологии. Любимым романистом ее был Диккенс, а еще более английская дама, писавшая под псевдонимом Джордж Эллиот; самым любимым романом ее был «Мельница на Флоссе».

Когда мы в Портсмуте очутились на рауте у адмирала Стюарта[258] и когда она похвасталась знанием английской жизни, приобретенным из чтения английских романов в русском переводе, хозяин дома любезно предложил ей обойти всю его квартиру Он водил ее по всем комнатам и сказал, что это знакомство еще более облегчит ей понимание английских романов.

Она также очень интересовалась рассказами из быта духовенства и перечитала по этой части все, что ей попадало под руку, от «Соборян» Лескова до «Векфилдского священника».

Само собой разумеется, что вся русская передовая литература не прошла мимо ее рук. Она была поклонница Льва Ник. Толстого, ценила и его художественные произведения, и его искания в области веры.

Я был вовсе не психолог, и потому ее дружба была для меня всегда очень ценна. Она мне оказывала большие услуги,