Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

молчание – согласие: мудрое молчание, смиренномудрое молчание. Этим молчанием я говорю Богу: да, не сказав: да. Потому что всякое сказанное мною да – м о е да, гордое, то есть глупое, или фарисейское, то есть лицемерное.

Макарий Египетский сказал: «смиренному некуда пасть; куда ему пасть? он ниже всех. Великая высота есть смирение». Если мне есть еще что сказать и я говорю: да – мне еще есть куда пасть. Если мне уже некуда пасть, я молчу; этим молчанием говорю да, не сказав да. Смиренномудрым молчанием я говорю Богу: да, не сказав: да, – исполняю Его волю. Если же Бог исторгает из меня вопль, я уже не молчу – воплю. Но воплем я говорю: нет. Кому? Богу, только Богу. Это радикальное нет, всякое другое нет – слабость духа, унылость или пошлая человеческая глупость. Я воплю, в сокрушении духа, в страхе, отчаянии и безнадежности я воплю к Богу, говорю Богу: нет, и Он мое нет обращает в да. Я сам от себя не могу сказать ни да, ни нет. Я могу только молчать или вопить. Молчанием, не сказав да, говорю да. Воплем, говоря нет, говорю да. Не я говорю: Бог обращает мое нет в Божественное да.

Это молчание и этот вопль – молитва. Тогда я что как ничто: принадлежу не себе, а Богу. Тогда Бог говорит мне, как в притче человеку, занявшему последнее место на пиру: друг, пересядь повыше, здесь твое место. Тогда Христос говорит нам: я уже не называю вас рабами, я называю вас друзьями, так как сказал вам всё, что узнал от Отца Моего.

Я ничего не могу и в этой невозможности, в ничто – всё могу. Но тогда уже не я – Бог всё может. Тогда у меня нет никаких заслуг – только вина. У Него – слава; а я – сосуд Его славы: Его гнева и Его любви. Soli Deo Gloria.

〈1967–1968〉

36

Звезда бессмыслицы

Горит бессмыслицы звезда,

она одна без дна.

А. Введенский. Кругом возможно Бог.

«Чинарь авто-ритет бессмыслицы» – так подписывал Александр Введенский свои стихи в 1925–1926 годах. Слово «чинарь», по-видимому, происходит от слова «чин». Ясно, что чин надо понимать здесь не в обычном официальном смысле, а как духовный ранг. «Чинарем» был и его друг Даниил Хармс, он называл себя в те годы «чинарем»-взиральником. В «чинари» «посвятил» Введенский еще одного своего друга, не имеющего никакого отношения к оформившемуся в конце 20-х годов в Ленинграде «Объединению реального искусства» – «Обэриу». «Обэриу» можно назвать экзотерической организацией, «чинари» – эзотерическое объединение, к которому принадлежали еще Леонид Липавский и Николай Олейников.

Тема этой работы – бессмыслица Введенского. Понять бессмыслицу нельзя: понятая бессмыслица уже не бессмыслица. Нельзя также искать смысл бессмыслицы; смысл бессмыслицы – такая же, если не бóльшая, бессмыслица, чем сама бессмыслица. Тогда что же можно сказать о бессмыслице и как определить тему этой работы?

«Сознательный разрыв с определенным типом культуры или невладение ее кодом могут проявляться как отказ от присущей ей системы текстовых значений. 〈…〉 Владение системой культурного кода приводит к тому, что языковое значение текста отступает на второй план и может вообще не восприниматься, полностью заслоняясь вторичным. К текстам этого типа не может применяться требование понятности, а некоторые могут вообще с успехом заменяться в культурном обиходе своими условными сигналами. 〈…〉 Общее повышение семиотичности кода как целого оказывается поэтому часто связанными с понижением его содержательности в плане общеязыкового сообщения». Далее приводится восемь типов соотношений между субтекстовым (то есть общеязыковым) сообщением, текстовой семантикой и функцией текста. Бессмыслица Введенского относится к пятому и частично, возможно, к седьмому типу. «Текст не содержит в себе общеязыкового сообщения. Он может быть на этом уровне бессмысленным или текстом на другом – непонятном аудитории – языке (тип 5) или – пункт 7 – быть молчанием…» Эта цитата отвечает на поставленный мною вопрос и отчасти определяет и тему работы.

Возникла эта работа в результате наблюдений над стихами и прозой Введенского, сделанных Т. Липавской и мною. Во время совместных обсуждений являлись новые мысли и наблюдения, когда уже трудно сказать, кому первому пришла на ум та или иная мысль. Поэтому местоимение «мы» в этой работе надо понимать буквально: Т. Липавская и я, записавший результат общей работы и некоторые выводы, частично философского характера. Последнего нельзя было избежать, потому что поэзия и проза Введенского философская, в этом отношении он продолжает традицию русской литературы, начатую еще Державиным.

Индусские геометры, формулируя теорему, приводили тщательно продуманный чертеж, но вместо доказательства писали: «Смотри!» Читатель должен был по чертежу самостоятельно восстановить ход доказательства формулированной теоремы. Я пытаюсь следовать их примеру: привожу найденные нами в вещах Введенского структурные связи, соответствия, параллелизмы, оппозиции, импликации, привожу примеры из самых различных произведений Введенского, из его слов, которые я запомнил или которые были записаны в «Разговорах» Л. Липавского (1934 год), но по возможности стараюсь воздерживаться от всяких объяснений.

В повести Лескова «Дама и фефёла» рассказывается о старике финне, который целые дни сидел на завалинке у своей избы и молчал. Когда его спрашивали, что он делает, о чем думает, он отвечал: слушаю то, что нельзя услышать ушами. В этой работе я пытаюсь показать, как надо читать Введенского, чтобы услышать то, чего нельзя услышать ушами. Звезда бессмыслицы и есть то, что нельзя услышать ушами, понять умом. Мы ищем душу, или энтелехию бессмыслицы.

Л. Липавский ввел термин для того, чего нельзя услышать ушами, увидеть глазами, понять умом: иероглиф. Иероглиф – некоторое материальное явление, которое я непосредственно ощущаю, чувствую, воспринимаю и которое говорит мне больше того, что им непосредственно выражается как материальным явлением.

Иероглиф двузначен, он имеет собственное и несобственное значение. Собственное значение иероглифа – его определение как материального явления – физического, биологического, физиологического, психофизиологического. Его несобственное значение не может быть определено точно и однозначно, его можно передать метафорически, поэтически, иногда соединением логически несовместимых понятий, то есть антиномией, противоречием, бессмыслицей.

Иероглиф можно понимать как обращенную ко мне непрямую или косвенную речь нематериального, то есть духовного или сверхчувственного, через материальное или чувственное.

Некоторые примеры иероглифов, которые приводил Л. Липавский:

Листопад: – его собственное значение – биологическое; несобственное – ощущения – чувства – мысли, вызываемые в нас этим биологическим явлением, когда мы его наблюдаем: жизнь – смерть – рождение новой жизни (осенний листопад неявно предполагает возрождение дерева весной), смена человеческих поколений, исторические периоды и круговороты.

Огонь, сидение перед камином, ощущение – видение – наблюдение огня. Этот