Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

– Тебя не устраивает двадцать пять процентов алиментов? – медленно подхожу к столу, на котором лежат экземпляры соглашения, но тянусь не к ним, а к пачке сигарет, чтобы смять ее и снизить зашкаливающую концентрацию ментолового дыма.

– Назар! – истеричный визг бьёт по ушам и обрывается звенящей тишиной после моего вопроса:

– Ты можешь сказать, что именно тебя не устраивает?

Поворачиваюсь лицом к Жанне, забираю и тушу сигарету, после открываю окно, впуская свежий воздух в палату больше похожую на номер люкс пятизвездочного отеля, чем на «камеру», в которой я заточил бедняжку, лишив возможности развлекаться. Что не помешало и тут найти сигареты.

– Что. Тебя. Не устраивает, – вновь повторяю вопрос, разделив его на слова. И выдвинув два стула, отношу один Эве, застывшей у дверей, а на второй опускаюсь сам.

– Назар, это же наш ребенок, – Жанна косится на мои ладони, сканирует правую у Эвы и вновь срывается в слезы. – Назар! Это же наш ребеночек! Ты же сделал тест… Ты же видел результат…

– Видел. Не отрицаю. Поэтому и предлагаю двадцать пять процентов. Все согласно букве закона. Можешь спросить у юриста, – киваю в сторону Воронцовского. – Мало?

– Назарчик, ты сошел с ума!? – размазанная тушь, всхлипывания. – Я… я же не могу без тебя!

– Ложь.

– Я же люблю тебя!

– Снова ложь.

– Я же родила тебе сына, а ты меня бросишь после этого!? Променяешь на какую-то шалаву, с которой…

– Заткнись! – рявкаю и прошу Воронцовского выйти. – Ярослав Всеволодович, вы бы не могли оставить нас наедине? – перевожу взгляд на Эву, но она отрицательно мотает головой:

– Нет. Я не уйду. Пусть она договорит, – в голосе Эвридики ощутимо потрескивает нарастающее раздражение, а сама она делает шаг вперёд. – Шалава, которая что?

– Эва, пожалуйста, – повторяю, поднимаясь на ноги, и осекаю раскрывшую рот Жанну, – Только вякни.

– Шалаву, которая смотрит на меня с презрением, а сама только и делает, что разбивает семьи! – проигнорировав мое предупреждение, Жанна выплевывает свой яд и, подскочив, сгребает листы соглашения, чтобы скомкать и бросить их Эве под ноги. – Довольна, сука? Довольна!? На чужом горе пригреться решила? Думаешь счастье полными ложками хлебать будешь, когда меня с больным ребенком по твоей вине бросили!? Я тебя как нормальную просила уйди, не рушь семью! А не ты ли, сучка, про алименты и этот «курорт» напела, чтобы правильной и заботливой казаться, а самой под шумок залететь? Давай! Попробуй роди от него нормального, а не этого выкидыша полудохлого, а потом…

Что будет потом никто не услышал. Звонкая пощёчина разом оборвала фонтанирующий поток дерьма. Жанна уставилась на Эвридику, хватая губами воздух и не понимая что произошло, а Эва перевела взгляд со своей ладони на вспыхнувший от нее след на щеке, передернула плечами, мотая головой, и отшатнулась от истеричного хохота:

– Что, тварь!? Правда глаза режет? А может проще сделаем? – нагнувшись, Жанна подняла с пола бумаги и встряхнула ими. – Ты же ради этого под него стелешься! Так зачем ждать? Бери! – протянула их сперва Эве, а потом впечатала мне в грудь. – Подавись! Думаешь, я не поняла почему ты так расщедрился!? С врачами поговорил, да? Узнал, что он все равно сдохнет, и решил мне глаза алиментами запудрить, а себе здоровенького заделать!? – скривив губы в улыбке, покачала головой. – Самый умный, да? А как тебе такой вариант, Назарчик? Я тебе отказную напишу за миллион баксов, а ты со своей шалавой можешь хоть до усрачки в правильную семью играть! Посмотришь, как тебя любят.

70 Эва

На негнущихся ногах я вошла в реанимационный блок и застыла на пороге, когда пожилая медсестра подняла взгляд от лежащего на столе журнала, в который вносила какие-то записи. Несколько секунд она смотрела, будто живой рентген, а потом поднялась со стула и спросила неожиданно мягким голосом:

– Ну и чего ты застыла, дочка? Бери своего мальчугана.

– Я… – голос предательски задрожал, растеряв все слова еще где-то на подходе к горлу, пальцы впились в концы пояса больничного халата, а глаза опустились в пол.

– В первый раз, – покачав головой и вздохнув, то ли сетуя на мою нерасторопность, то ли констатируя озвученный факт, женщина подошла и взяла меня за руку, повела в небольшую комнатку, отделенную от блока двойной дверью, и показала на полочки с перевернутыми вверх дном бутылочками. – Давай, мамочка, учиться тогда будем. Бери бутылочку… Госпадя, да что ж ты трясешься-то так? Держи ее крепче… Вот! Смесь в нее теперь сыпь и не жалей. Твой мальчишка даром что самый маленький, а лопает любому другому на зависть. Воду теперь лей из чайника – как знала, поставила…

Я никак не могла унять дрожащие руки, но под чутким руководством медсестры все же умудрилась приготовить смесь и даже вспомнила, что перед тем как ее давать, надо проверить температуру. Капнула немного белой жидкости себе на сгиб запястья и женщина не оставила это действие без похвалы:

– Умничка какая. Звать-то тебя как?

– Эва.

– Ну а я – Нина Алексеевна, – улыбнувшись, женщина забрала бутылочку, посмеиваясь над тем, как я в нее вцепилась. – Отдай уже. Переболтаешь в пену, мальчонка тебе весь халат угваздает. Пойдем теперь обратно, – пропустив меня вперед и прихватив полотенце из ровной стопки, показала на кресло, бросив быстрый взгляд за стекло, за которым застыл Назар, и снова улыбнулась. – Папаня-то ваш уже извелся весь. Серьезный какой. С таким не пропадете. Вон как бдит. Только все одно – оба бестолковые, имя ребенку до сих пор не дали.

– Захар. Захар Авалов, – еле слышно выдохнула я севшим голосом и, найдя глазами глаза Назара, взглядом попросила не ругаться, когда Нина Алексеевна сняла табличку с кувезы и повесила другую.

Мы не обсуждали вопрос имени малыша. Мы вообще ничего не успели обсудить. Когда в плате прозвучало предложение Жанны выкупить отказную, встретились глазами на секунду, и я сорвалась в реанимационный блок раньше, чем Назар кивнет мне и произнесет Воронцовскому: «Ярослав Всеволодович, подготовьте и оформите документы.» И сейчас, стоя за стеклом, Назар прикипел к имени взглядом, одними губами произнес его и свою фамилию и улыбнулся так широко, что у меня выступили слезы.

– Вот теперь можно и с мамой знакомиться. Заждался, поди, Захарушка? – негромко бормоча себе под нос, медсестра подняла заплакавшего малыша и помогла мне его правильно взять, поправила руку. – Головку поддерживай, Эва. Вот, умничка…

Женщина говорила что-то ещё, только для меня все звуки померкли и исчезли, стоило прижать к себе плачущего ребенка. Я не отдавала себе отчет, не думала откуда во мне все это проснулось. От плача маленького и такого беззащитного человечка, потянувшего ко мне свои ручки, в груди появилось что-то выламывающее ее до боли и щемящее своей необъятной нежностью. Оно заполнило меня так, что из глаз брызнули слезы и сорвало дыхание, а сердце, рванув сквозь ребра, забилось часто-часто. С первой секунды затрепетало, принялось нашептывать моим рукам поправить край тонкого одеялка, в которое завернули Захара, прижать его к себе, согреть своим теплом. Подсказало взять поданную бутылочку, поднести соску к распахнувшимуся ротику и покачивать, баюкая, нашего с Назаром мальчика. Слезы все текли по щекам, застилали глаза, а губы шептали что-то неслышное, обволакивающее, укрывающее…

Если в реанимационный блок я входила со страхом, то из него – выпорхнула. Распахнувшиеся за спиной крылья подхватили и понесли меня по коридору так, что ноги едва успевали коснуться пола. Я летела над ним, чтобы рассказать Назару о том, как крепко вцепились маленькие пальчики Захара в мой. Как они держали и не отпускали меня до тех пор, пока он не уснул. Как Захар морщит носик и зевает, хмуря бровки. Я хотела посмотреть в глаза Назару и сравнить искорки, которые увидела в глазках нашего малыша, с его. Хотела прижаться, поделиться с ним счастьем, захлестнувшим меня с головой, и спросить, что он узнал у врачей и когда Захара переведут в обычную