Роден - Дэвид Вейс

Но другие, согласившись с Золя, хранили молчание. А Золя, считавший Пизне брюзгой, не обращая внимания на его слова, поблагодарил «дорогого мэтра за любезность и за то, что он уделил им время», и вывел всех из мастерской, чтобы не отнимать у Родена времени и дать возможность закончить скульптуру в условленный срок.

IV

На несколько месяцев Огюста оставили в покое. Но это было лишь отсрочкой. Через полгода Золя снова пришел в мастерскую к Родену, на этот раз один, и сказал:

— Срок моего президентства кончается, дорогой друг. Сомневающиеся все громче требуют расторжения договора. Это дело снова всплывет, когда изберут нового президента. Тогда они могут заставить Общество официально и в соответствии с законом потребовать у вас представления памятника или…

— Или что?

— Или вернуть десять тысяч франков.

— Кто же они — литераторы или глупцы?

— Литераторы. Иначе было бы куда проще.

— Статуя еще не готова.

— Но, дорогой друг, вы же просили полгода.

— Я ошибся. Ведь лучше допустить ошибку в сроке, чем в работе, не так ли?

Золя пожал плечами. «У меня репутация человека, с которым нелегко иметь дело, но с Роденом еще труднее». И хотя ему нравилась преданность скульптора своей работе, он не одобрял, что мэтр не желает ни с чем считаться. Теперь Золя был уверен, что бури не миновать.

V

Через несколько недель Пруст, Буше и Малларме с трепетом переступили порог мастерской Родена. Несмотря на изнуряющую жару, нависшую над Парижем, дверь мастерской была заперта. Он не пригласил их войти, как обычно, хотя это были его хорошие друзья, но и не остановил, когда они вошли сами.

Глаза его покраснели от недосыпания, рыжая борода поседела, густые волосы были покрыты пылью, словно он работал совсем один, без помощников; Огюст был в странном облачении, напоминающем доминиканскую рясу, в которой писал Бальзак, и лепил «Бальзака». «Новый замысел», — подумал Буше, успев бросить быстрый взгляд на скульптуру, — Огюст ее поспешно закрыл. Буше это обидело: раньше Огюст с ним так не поступал. Пруст сразу приступил к делу и объяснил причину посещения, чтобы Роден их правильно понял. Огюст явно готов был рассердиться.

— Мой дорогой друг, — сказал Пруст, — мы пришли к вам потому, что мы ваши друзья.

«Вежливые, дружелюбные и не скупятся на такие слова, как „дорогой друг“, — с горечью подумал Огюст, — а доверять им нельзя, даже Малларме». Он густо покраснел и посмотрел на них с подозрением, но не произнес ни слова.

— Общество попросило поговорить с вами о «Бальзаке», — сказал Пруст.

— В качестве его представителей? — язвительно спросил Огюст.

— Мы никого не представляем, — подчеркнул Пруст. — Мы только посредники.

Огюст промолчал, вид у него был высокомерный и недоверчивый.

— Золя в Италии. Собирает материал для новой книги, а новым президентом избран Шоле, — объяснил Пруст. — Он настроен благожелательно, но все руководство Обществом теперь в руках Пизне. А Пизне всегда был за расторжение договора.

Огюст принялся катать шарики, мять их своими большими ладонями и в одно мгновение вылепил из глины кулак. Пальцы крепко сжаты. Затем слегка разжал их, и теперь они стали похожи на когти, жестокие и угрожающие. Мягкая глина, казалось, стала крепче камня.

Пруст продолжал, голос его вдруг сделался усталым, он чувствовал, что бьется о гранитную стену:

— Пизне добился решения, чтобы вы представили «Бальзака» немедленно, или они расторгнут договор и взыщут с вас десять тысяч франков вместе с процентами за причиненный ущерб.

— И все Общество согласилось? — недоверчиво спросил Огюст.

— Единогласно. Шоле, как президент, не мог голосовать. Да он и не Золя.

— Да, тяжелую вы взяли на себя обязанность, — насмешливо заметил Огюст.

Малларме мягко сказал:

— Первоначальное решение гласило: дать вам только двадцать четыре часа. Мы уговорили продлить срок на месяц.

— Понятно. — Огюст уважал Малларме. Малларме никогда не шел на компромиссы в своей поэзии, несмотря на яростные нападки, которым подвергались его стихи. И в характере поэта великолепно сочетались доброта и твердость духа.

— Что вы мне советуете, Малларме?

— Попытайтесь представить им рабочую модель.

— Через месяц?

— Да. Они настаивают: только месяц, не больше.

— Значит, это не компромисс, а ультиматум.

— Что сделано, то сделано, — сказал Пруст. — Давайте лучше поговорим о будущем.

Буше поспешил добавить:

— Я уверен, что ваш новый вариант им понравится, если вы оденете Бальзака и…

Огюст перебил:

— И сделаю его героическим, прекрасным — одним словом, сверхчеловеком.

— Не совсем, — сказал Буше. — Но прибавить немного всего этого не помешает.

— Нет, — решительно заявил Огюст, — Бальзак был великим писателем, но он был и очень земным человеком. Я не собираюсь унижать его театральностью, Бальзак первый осудил бы это.

Буше, все еще переживавший отказ Огюста показать последний вариант, стал упрашивать:

— Покажите, над чем вы работаете. Тогда мы сможем сообщить Обществу, что вы стараетесь изо всех сил выполнить заказ.

— Я выполню заказ и представлю лучший вариант «Бальзака», а не сделанный наспех, — ответил Огюст. — Но отныне никто не увидит мою работу незаконченной. Вы знаете, к чему это привело, когда Общество прислало ко мне комиссию.

— Так что же сказать Обществу? — спросил Пруст.

— Что я использую лучший каркас из самого крепкого железа. Что памятник простоит века.

— А когда он будет готов?

Огюст помолчал, окинул взглядом их напряженные лица и сказал с расстановкой:

— Не знаю.

— Но не через месяц? — спросил Пруст.

— Не через месяц, — ответил Огюст.

— А как же обещание закончить статую за полгода?

— Это было ошибкой. Я не должен устанавливать точный срок, никогда.

— И еще они беспокоятся о вашем здоровье, — вмешался Буше.

Огюст улыбнулся:

— Считают, что мне место в больнице?

— Не в этом дело, — сказал Буше, — но ходят слухи, будто вы так устали и больны, что вам не завершить «Бальзака».

— Значит, боятся за десять тысяч, — язвительно заметил Огюст, — а не за меня?

— Да, — сказал Буше со смущенным видом; он был не лишен природного такта.

— Признаться, я часто уставал, доходил до полного изнеможения, — сказал Огюст. — Но им нечего беспокоиться о своих деньгах.

— Значит, вы согласны вернуть их, если не закончите памятник? — спросил Пруст.

— Нет!

— Но вы же сказали… — Пруст был удивлен.

— Я сказал, что им нечего беспокоиться о деньгах. Я закончу работу непременно.

— Я верю, — сказал Малларме, и Буше кивнул, но Пруст — он еще не забыл о трудностях с «Вратами ада» и «Виктором Гюго» — сказал:

— Я хочу надеяться, но не так уверен, как вы.

— Все дело в замысле! — вскричал Огюст. — Как только я разрешу этот вопрос…

— А если