Роден - Дэвид Вейс

Огюст не спросил ее, чем она занималась эти годы. Что бы она ни делала, это не пошло ей на пользу.

И тут Клотильда сказала:

— Ты выглядишь куда старше, чем я ожидала.

Огюст никогда не говорил людям, что они стареют. Он молчал, но его лицо по-прежнему выражало удивление.

— О, я понимаю, мой приход для тебя неожиданность. Мне пришлось нелегко. Я побывала в Сен-Лазаре. И не раз. И еще в других местах. У меня отобрали билет.

Итак, Папа оказался прав, печально подумал Огюст.

— Мне очень жаль, — сказал он.

— Не стоит меня жалеть. Папа ведь это предсказывал.

Огюст промолчал.

— Но если бы Гастон не бросил меня, когда я ушла из дому… — Она передернула плечами. — Поздно теперь. Ну а как Мари?

— Она умерла. Много лет назад. Вскоре после твоего ухода. — И хотя это было в далеком прошлом, на глаза его навернулись слезы.

— Она не хотела терять со мной связь, но из этого ничего не вышло.

— Да. — Перед ним снова предстало овальное, с мелкими чертами лицо Мари, он вспомнил ее рыжеватые волосы, темные, простого фасона платья, — она любила белые воротнички и кружева, но в те времена кружева для них были роскошью. К горлу подкатил комок.

— А как Мама? — Мама была ее мачехой.

— Она умерла, когда я был в Бельгии, двадцать четыре года назад.

— Ты не против, если я навещу ее могилу?

— Могилы нет. У них не было денег на отдельную могилу, а в те дни было столько покойников — это произошло вскоре после Коммуны. Может, хочешь побывать на могиле Папы?

— Нет.

— Ведь он твой отец.

— Какой он мне отец. — Она впервые внимательно оглядела мастерскую и увидела, как много в ней скульптур. — Ты действительно теперь такой знаменитый, Огюст? Мой маленький братец Огюст.

— Да как сказать… Обо мне говорят, я получаю заказы, а вот до сих пор в долгах.

Она помолчала, потом спросила:

— У тебя есть семья?

— У меня есть обязанности.

— А дети?

— Не стоит об этом…

— Неужели ты все еще бедный? Ведь лотерея собрала столько денег!

— Я из них ничего не получил. Все ушло на установку и отливку памятника.

— А сколько же у тебя денег?

Он спросил в ответ:

— А у тебя?

— Десять сантимов. — Она вдруг сказала: — Ты осуждаешь меня.

— Да нет. — Он протянул ей двадцать франков.

— Мама гордилась бы тобой.

— Не думаю. Она ничего не понимала в скульптуре.

— У тебя много знаменитых друзей?

Он протянул ей еще двадцать франков, все, что оставалось в карманах, и сказал:

— Приходи, если понадобится помощь, — хотя чувствовал, что больше она не придет.

Клотильда с минуту колебалась, потом спросила:

— Тетя Тереза жива? Я любила тетю Терезу.

Он вдруг почувствовал себя виноватым, что давно не навещал тетю Терезу.

— Она жива, но болеет.

Клотильду удивило, с какой любовью Огюст смотрел на свои статуи, словно в церкви созерцает богоматерь, и она спросила:

— Это ты все сам?

— Да. — Они окружали его, словно толпа.

— Неужели? — Теперь, получив то, за чем пришла, Клотильда чувствовала себя свободней. Ее потрясло количество фигур и их разнообразие. Их здесь, должно быть, несколько сотен, думала она, головы, торсы, ноги, руки и обнаженные фигуры. Сколько обнаженных фигур! Никогда еще ей не приходилось видеть столько человеческих тел, мужских и женских, несмотря на свое ремесло. Вот до чего дошел ее маленький братец!

— Это ты сделал всех этих голых людей?

Он небрежно кивнул, взял огромную сжатую в кулак гипсовую руку и сказал:

— Хочешь, подарю?

— Но она так уродлива, — вырвалось у нее. — Извини, я не хотела тебя обидеть, но это не в моем вкусе. Хотя, наверное, вещь ценная.

Он вспыхнул, но спокойно ответил:

— В скульптуре нет ничего уродливого, все дело в том, как смотреть. Клотильда, что сказать тете Терезе?

— Не говори ей, что ты меня видел. — Увидев его осуждающий взгляд, она поспешила прибавить: — Она захочет помочь мне, а мне не нужно ни су. Я верну тебе долг. Скоро. Вот увидишь. — Она была благодарна, что он не стал отказываться.

Они попрощались. Он смотрел ей вслед, хотя возраст и невзгоды наложили на нее свою тяжелую печать, сестра шла с гордо поднятой головой. Годы разлуки создали между ними слишком глубокую пропасть, подумал он.

Она бросила на него последний взгляд: коренастый, широкоплечий, с густой рыжей бородой и большой шапкой волос, уже подернутой сединой, но руками удивительно живыми, он лепил огромную глиняную голову такими верными и точными движениями, что она была поражена.

II

В следующее воскресенье Огюст отправился к тете Терезе. Он не был у нее много лет, с тех пор как Камилла вошла в его жизнь. Но знал о ней от ее сына, своего двоюродного брата, с которым дружил; тетя Тереза жила с ним в рабочем районе Парижа.

С опаской переступил он порог небольшого каменного дома, не зная, что там найдет. Тете Терезе должно быть около восьмидесяти, последние годы она часто хворала, и Огюст ожидал увидеть прикованного к постели инвалида. Она словно усохла и стала вдвое меньше. Лицо в глубоких морщинах, волосы белые как лунь, совсем древняя старушка. Едва увидев его, тетя Тереза поднялась навстречу со своей качалки. Она захотела сама подать ему вино, кофе и булочки, гордясь тем, что еще может кое-что делать. Тетя Тереза знала о его работе, на стенах гостиной она наклеила вырезки из газет со статьями, в которых писалось об успехах Огюста, — на самом видном месте красовались статьи о «Гражданах Кале», «Бальзаке» и «Викторе Гюго», — но к чему заводить об этом разговор, ведь это уже дело сделанное.

Ее заботила семья. Она боялась, что столь неожиданный визит связан с появлением в его жизни новой женщины, еще одного ребенка. И когда Огюст уверил, что по-прежнему живет с Розой, тетя Тереза облегченно вздохнула, хотя огорчилась, что Роза ее больше не навещает. Огюст не сказал, что Роза хотела это сделать, да он запретил, боясь разговоров о Камилле.

Тетя Тереза спросила с внезапной нежностью:

— Как поживает Роза? А мальчик? Мне так не хватает Жана! Упрямый был старик! Был бы жив, уж он бы меня навестил.

— С Розой и мальчиком все в порядке, — уверил ее Огюст. — А за могилой отца я присматриваю сам — посадил там цветы. Тетя Тереза, вам не нужна помощь?

Ее это оскорбило, и она строго сказала:

— Мне уже ничего не нужно. — Тут тон ее смягчился. — Надо