Роден - Дэвид Вейс

Огюст покраснел, но сдержался и не стал возражать, потому что видел, с какой гордостью она носит свое обручальное кольцо, которое надела в старости, когда сыновья уже выросли.

— Ты не покинешь их? Наверное, теперь ты пользуешься успехом у женщин?

— Нет.

— Роза хорошая женщина. Она тебе очень преданна.

— Ей нечего беспокоиться. Я же сказал, что буду о ней заботиться.

— И это все?

Он прикоснулся к ленточке ордена Почетного легиона, которую надел, чтобы порадовать тетю Терезу. Но она ее даже не заметила. Наступила минута молчания, а потом тетя Тереза подошла к Огюсту, как делала, когда он был ребенком, взяла его руки в свои и поднесла к губам.

Рядом с ним тетя Тереза казалась совсем маленькой; она подняла голову, заглянула в его сине-серые глаза и мягко сказала:

— Я знаю, ты думаешь, что я просто старуха и лезу не в свое дело, но у тебя такие сильные, прекрасные руки, дорогой, они так много работают, иногда мне кажется, что тебе даровал их господь бог. Неужели ты откажешь в моей просьбе?

Она взволнованно обняла его, и он вспомнил, что в их семье тетя Тереза всегда понимала его лучше всех. Он высвободил руки, но не отстранил старушку, а обнял в порыве чувств и сказал:

— Я сделаю все, что смогу, тетя Тереза, как обещал Папе.

В этот вечер он сразу поехал в Белльвю, рассказал Розе, что навестил тетю Терезу, и посоветовал тоже навестить старушку. Роза очень обрадовалась. А когда он попросил у нее адрес маленького Огюста, сказав, что хочет взять сына в мастерскую, ее радости не было предела.

Доброе предзнаменование, думала Роза, хотя знала, что все не обойдется гладко, как хотелось бы, слишком они разные — отец и сын.

— Не будь с ним слишком суров, Огюст, — сказала она, — ему и так пришлось нелегко. — И удивилась, что он не оборвал ее, а только сказал:

— Всем нам пришлось нелегко, дорогая, в особенности тете Терезе. Я бы не говорил ей ничего такого, что может ее расстроить. — И Роза пообещала не грустить у тети Терезы и не жаловаться.

Лишь через неделю он смог наконец навестить сына. Какой жалкий у него вид, — подумал Огюст, — небрит, одет чуть ли не в лохмотья. Маленький Огюст снимал нищенскую комнату на Монмартре, рядом с недавно построенной церковью святого Сердца.

Они обменялись приветствиями, и сын ждал, что скажет отец, — это вошло у него в привычку. Он не пригласил отца войти, а тот и не проявлял желания.

Огюст сразу перешел к делу:

— Ты хочешь вернуться в мастерскую?

Маленький Огюст удивился. Тон отца был необычно мягок. И вид какой-то виноватый. Он сказал:

— Это от многого зависит.

— От чего? — Голос Огюста стал резче.

— Смотря что я там буду делать.

— То же, что все. Работать.

— Ты называешь это работой? Подметать, чистить — словом, заменять привратника?

— Я все еще не нашел хорошего секретаря. Но тебе придется бриться, причесываться, носить опрятную одежду, расстаться с богемной жизнью.

— Значит, я буду твоим сыном?

Похоже, что сын издевается над ним. Огюст осторожно сказал — они никогда не касались этой темы:

— Ты и есть мой сын. Разве кто в этом сомневается?

— А разве ты это признаешь? Разве ты примирился с этим?

К чему он ведет? Огюст вдруг почувствовал, что зашел слишком далеко. Но отступать было поздно. Он сказал:

— Я не отказывал тебе в работе, когда у тебя было желание работать. Я взял тебя в мастерскую. И прошу вернуться, несмотря на твое безответственное поведение.

— На черную работу? — Никогда еще сын не был так проницателен. Господи, к чему он клонит, — думал Огюст и решил уступить, чего уже давно не делал:

— Веди себя как следует — и станешь человеком, если сам того захочешь. Все зависит только от тебя.

— Под чьим именем? Под твоим?

Огюста это вывело из себя, кровь бросилась в голову. Он хотел тут же уйти, но дал себе слово довести дело до конца. И все же не мог скрыть раздражения.

— Что ты хочешь сказать, маленький Огюст? Ведь ты носишь мое имя.

— Этого мало. — Сын сам испытывал страх; никогда еще он не позволял себе такой смелости, но это была смелость отчаяния. — Я хочу носить фамилию Роден. Ведь я твой сын.

— Верно. Я никогда этого не отрицал.

— Но моя фамилия Бере, фамилия мамы, а не твоя. Почему ты меня не усыновил? Почему обращаешься со мной, как с незаконнорожденным?

— Ты и есть незаконнорожденный.

Лицо маленького Огюста вспыхнуло, чего не могла скрыть даже небритая щетина, теперь он выглядел старше своих двадцати девяти лет.

Огюст усомнился — может, не стоило так оскорблять сына. Но ведь это правда. Он гордился своим умением смотреть правде в глаза во всех случаях жизни и был уверен, что поступил правильно. Однако смятение и недовольство росло — сын не должен был ставить его в такое затруднительное положение.

Маленький Огюст вновь обрел присутствие духа, почувствовал, что надо высказать отцу все, а то ему уже никогда больше не набраться смелости.

— Поэтому ты не дал мне своего имени? Не усыновил меня?

Огюст молчал. Честно говоря, он просто не знал почему. Оглядываясь на годы, проведенные с Розой, он припомнил, как противился появлению ребенка, — это был подвох с ее стороны, желание поймать его в ловушку. Тем не менее он дал мальчику имя Огюст и признал его своим сыном. Считая себя честным человеком, он спросил теперь себя: может, я стыдился того, что из мальчика не вышло даже умелого ремесленника? Или я просто не хочу сделать последний шаг и жениться на его матери? Сделать его своим наследником? Он ведь мало чем отличается от бродяги. А может, есть и иная причина, непонятная мне самому?

Маленький Огюст сказал голосом, дрожащим от волнения:

— Тебе легко называть меня незаконнорожденным. Но жить с таким клеймом совсем нелегко.

— Я никогда не думал, что это легко.

— А мне приходится.

— Ты мой сын. Все в мастерской знают об этом.

— Только в мастерской. Ты всегда представляешь меня как Огюста Бере.

— Как маленького Огюста.

— Это еще хуже.

Отцу вдруг захотелось крикнуть: «Чего ты пристал?» Но он сдержался. Им нужно помириться, хотя бы ради тети Терезы, и он сказал, тщательно выбирая слова:

— Возвращайся в мастерскую, а там посмотрим.

— Я не хочу быть слугой.

— А я и не хочу делать из тебя слугу! — Господи, как с ним тяжело. — Не сможешь быть секретарем, придумаем что-нибудь другое.

— Вопрос не в