Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

Ваших допросных пунктов, то я, неслужащий дворянин Тамбовской губернии, Георгий Валентинов сын Плеханова, у исповеди и святого причастия очень давно уже не бывавший, не токмо за страх, а за совесть отвечаю… если я незаслуженно обидел Ленина, то я готов объясниться с ним, но не считаю нужным тратить время на объяснения с его ходатаем… ходатаи по делам Ленину не нужны, а потому с советником Лядовым ни в какие разговоры о нем (Ленине. – Н.В.) вступать не желаю… тем более что мне неизвестно, имеет ли оный ходатай доверенность, засвидетельствованную установленным в законе нотариальным порядком»[414].

За сим ответом следовал следующий постскриптум. Он-то и привел Ленина в бешенство. Он тыкал в него пальцем, говоря: «Вот что читайте, вот что!» Что же там было?

«Кроме товарища Лядова, мне прислал письмо еще какой-то Нилов. Это лицо мне совершенно неизвестно, так что я не только не знаю, за кого и когда оно голосовало, но мне неизвестно даже, имело ли оно право голосовать за кого-нибудь из нас, т. е. принадлежит ли оно к нашей партии. Если Лядов допрашивает, то Нилов просто бранится. Наша редакция не сочла себя обязанной помещать на столбцах «Искры» эту брань, которая ввиду указанного обстоятельства является как бы анонимной[415].

Ответ Плеханова – недурная иллюстрация приемов и лживых уловок, которые допускают в политической и партийной полемике даже большие и почтенные люди. Его ссылка, что ему неизвестно, за кого голосовал Нилов (где, когда?), абсолютно никакого отношения к вопросу не имеет. Но если она бессмысленна, то указание, что Плеханову неизвестно, принадлежал ли Нилов к партии, уже сознательно лживо. Плеханов, чего я и опасался, по разным намекам слишком уже много знающего Нилова, несомненно, догадался, что за спиною последнего стоит Ленин. Печатать письмо Нилова, отвечать на его вопросы-«допросы» Плеханов никак не мог. Они ставили его в самое щекотливое положение. И он вывернулся. Пользуясь Ниловым, Ленин «стрелял» по Плеханову, а Плеханов, обрушиваясь на Лядова, требуя вести себя «прилично», фактически отвечал Нилову, т. е. Ленину, рекомендуя последнему не прибегать к маске, к ходатаям.

Ленин был озлоблен, написанное им письмо не достигло цели.

– Плеханов вывернулся самым позорным образом. Жулик, настоящий жулик! Скажите, а кому вы адресовали письмо?

Я объяснил Ленину, что, так как у него не было конверта, я, уходя от него, купил конверт, сделал на нем надпись и, возвращаясь к себе домой на rue du Carouge, оставил письмо у консьержа дома, где жил Плеханов.

– Можно ли было делать такую оплошность! Вы поступили как младенец, не могли догадаться, что адресовать и направлять письмо следовало не Плеханову, а редакции «Искры»! Глубоко уверен, что ни одному из других редакторов Плеханов письма не показал. Весь заряд пропал даром. Оставить это дело без продолжения никак нельзя. Выйдет, что нам дали по роже и мы замолчали. Вместо письма в редакцию напечатаем листовку. Вы мне как-то говорили, что у Плеханова есть как две капли воды на него похожий брат – полицейский. А ну-ка расскажите мне об этом поподробнее, этим братом нам нужно хлопнуть по Плеханову. На этот счет у меня есть маленький план.

Я рассказал все, что знал о Плеханове моршанском, и Ленин, прищурив глаза, изложил свой план. «Хлопнуть» Плеханова меня подмывало, ленинский план я весьма охотно выполнил, в виде, впрочем, несколько отличном от того, что он предлагал. Что я сделал, будет видно из дальнейшего, но, вспоминая сейчас, через 48 лет, эту сцену из партийной склоки, испытываю самое пренеприятное чувство. «Суета сует – все суета». Мне неприятно о том думать, может быть, больше всего потому, что в памяти встает не тот Плеханов, из квартиры которого в Женеве я вылетел как ошпаренный, не тот Плеханов, который позднее, через четыре года, потребовал удаления меня из числа сотрудников сборников «Общественного движения в начале XX столетия», а другой Плеханов – почти накануне смерти. В 1904 г. он был в апогее своей силы и славы, полубог на партийном горизонте – громовержец-олимпиец. «Это человек, пред которым приходится съеживаться», – говорил о нем Ленин. В 1917 г., когда после 38 лет жизни в эмиграции Плеханов приехал в Петербург, его политическое положение и он сам были уже другими. Он осунулся от болезни, сильно постарел, гордая осанка его исчезла. В Женеве он стоял наверху, к нему все прислушивались. В Петербурге Плеханов был в некотором роде забытый и забываемый Фирс из «Вишневого сада» Чехова. Та самая революция, к которой он призывал всю жизнь, катила чрез его голову. Она шла к Ленину, а не к нему. Он был «социал-патриот» и говорил, что с немцами нужно бороться.

А революция кричала «долой войну» и желала брататься с немцами. В августе 1917 г. он приехал со своей женой на созванное правительством Керенского Государственное совещание в Москве. Плеханов был приглашен на это совещание, если хотите, в качестве одной из икон революции. На таком же основании были приглашены престарелый анархист Кропоткин и «бабушка революции» – социалистка-революционерка Брешко-Брешковская. Увы, на эти иконы уже не обращали большого внимания. Приехавшего Плеханова никто не встретил. Никто не позаботился найти для него пристанище, а это было нелегко в переполненной во время войны Москве. После объезда нескольких гостиниц, где всюду говорили – «свободных комнат нет», Плеханов, сдав вещи на хранение на вокзале, отправился на совещание в Большой театр. В ожидании его открытия сидел с Р.М. Плехановой в ложе – мрачный, усталый, в помятом в дороге костюме. Узнав от кого-то, что у Плеханова нет приюта, я подошел к министру внутренних дел в правительстве Керенского социал-демократу меньшевику А.М. Никитину:

– Послушайте, Алексей Максимович, ведь это сущее безобразие! Плеханову негде голову приклонить. Реквизируйте для него комнату в каком-нибудь отеле или отведите ему помещение хотя бы в Кремле. Вы же министр внутренних дел, неужели и на такое маленькое дело силенки у вас не хватит?

Никитин заорал на меня:

– Мне некогда заниматься квартирами! У меня дело поважнее – следить, чтобы большевики не бросили бомбу в совещание.

Я выругался и решил, что предложу Плеханову поселиться в квартире, которую мы с женой занимали очень близко от Большого театра. Это была довольно деликатная задача. Отношения с ним были крайне натянутые. Почти одновременно в 1908 г. против его философии выступили я со своей книгой и Юшкевич. Отвечать на нашу критику он не желал, однако она его до последней степени раздражала.

«Если кто-нибудь подумает, – говорил Плеханов, – что мне нечего возразить, например, Юшкевичу или Валентинову, то с этим ничего не поделаешь, это старая песнь: давно уже крыловская мышь думала, что сильнее кошки зверя нет. Но это мышиное заблуждение не сделало кошку сильнее, чем она есть на самом деле. Так и Юшкевич и Валентинов не сделаются сильнее от того, что