Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

никакие фокусы, никакое напряжение воли не может вызвать в человеке ощущения тепла и света. Но такое же непонимание двести лет пред этим испытывала и по сей день испытывает философия Беркли. Его также обвиняли в отрицании внешнего мира, и критики, издеваясь над ним, предлагали ему пройтись над пропастью или удариться головой о столб. А между тем в странной, на первый взгляд непонятной, формуле Беркли – esse est percipi[422] – заложена не метафизика, а острый анализ и глубочайший реализм.

Ленин подскочил, услышав esse est percipi. Эта формула ввергла его в какое-то злобное раздражение.

– Вы явно, – крикнул он, – не отдаете себе отчета, что значит esse est percipi! Вы, очевидно, абсолютно не знаете латинский язык, не понимаете, что, восхваляя дурацкую формулу, вы тем самым защищаете чушь и галиматью. Если без вывертов и выкрутасов перевести с латинского языка на русский язык esse est percipi – это будет означать, что все существующее есть лишь восприятие, т. е. лишь субъективное ощущение. Человек, строящий на одном только ощущении свою философию, безнадежен. Его нужно отправить в сумасшедший дом. Мир внешний, мир материи существует вне нас независимо ни от каких восприятий и ощущений. Если ваш Мах не знает этой истины материализма, его нужно назвать круглым дураком. Esse est percipi! – нужно же подхватить такую дикую чушь и носиться с нею.

Конечно, это требовало ответа, и, сдерживаясь от желания на ругательства Ленина ответить тем же, я снова спокойно сказал:

– Твердить на разные лады о существовании независимости от нас мира, доказывать то, что без всяких доказательств знает и чувствует всякий нормальный человек, уверяю вас, смешно. Сильнее того, что Авенариус и Мах говорят против гносеологического солипсизма[423], отрицания внешнего мира, поверьте, – вы не скажете. Судя по вашему меморандуму и тому, что сейчас говорите, вижу, что вы, Владимир Ильич, не хотите вникнуть в то, о чем идет речь в философии, которую критикуете. Речь идет о теории познания, изучающей процесс познавания, анализирующей не содержание тех или иных наук, а происхождение, образование общего содержания знания. Это – самопознание знания, это – желание узнать, что и как тут происходит, с чего и с какой посылкой мы начинаем познавать. Подавляющее число философов утверждает, что непосредственная данность сознания есть та единственная достоверность, с которой начинается познание, все данные суть факты сознания. Это перелицовка cogito ergo Sum[424] Декарта, превратившаяся в догму идеалистической гносеологии, которой противостоит материалистическая гносеология, берущая отправным пунктом уже не сознание, а материю. Совершенно иная позиция эмпириокритицизма. Авенариус указывает, что при анализе познания естественным отправным пунктом должно быть взято воззрение простого человека, то, что свысока называют наивным реализмом. Какие бы теории ни создавали Платоны, Декарты, Спинозы, Канты, – исходным пунктом всякого познания является следующее, простое, неопровергаемое положение: каждый индивид находит себя центральным членом координации, в которой противочленом является какая-нибудь часть среды или другой человек. Кого бы мы ни брали – детей или дикарей, простых обывателей или философов, – все начинают познание с вышеуказанной посылки. Она продукт природы, говорит Авенариус, и сама природа заботится о ее сохранении. Непосредственно нам дана эта посылка, а не теория о непосредственной данности сознания. Вы не можете утверждать, что эмпириокритицизм, или, как вы его называете в «меморандуме», махизм, отрицает существование внешнего мира, тогда как он указывает, что в познании у каждого индивида в качестве противочлена всегда стоит среда, т. е. внешний мир. Взять при анализе общего познания отправной точкой зрения именно взгляд, воззрение простого человека, профана, диктует то обстоятельство, что познание научное развивается из обыденного, у них одни и те же функции, одни и те [же формы. К тому, что есть, что существует, познающий субъект может подходить двояким образом. Он может от себя отвлечься, не принимать во внимание свою психофизиологическую структуру, свои нервно-мозговые состояния, а независимо от «я» рассматривать, описывать, исследовать все, что находится «вне я», устанавливать там закономерность явлений, причинную связь всех элементов этого внешнего мира. Указывая на биологическое значение познания, жизненную необходимость приспособления мыслей к фактам, эмпириокритицизм подчеркивает стремление мышления к экономии сил (отсюда – к монизму) и рассматривает всю науку как экономически упорядоченный коллективный опыт человечества. Тот метод познания, при котором познающий субъект отвлекается от своего «я», не обращая внимания на комплексы элементов, составляющих наше тело, Мах называет физическим методом исследования. В отличие от него, познание может сосредоточить свое внимание на особенностях, функциях, строении органов чувств познающего субъекта, переходя таким образом от «не-я» к «я». Это – психологический метод исследования, приводящий к ощущениям слуха, осязания, зрения, вкуса, обоняния. Это простейшие элементы нашего познания, нашего опыта, и они уже неразлагаемы. Вы сказали, что «человек, строящий свою философию только на ощущениях, безнадежен». Но с чем другим, кроме ощущений, мы можем познавать природу, ведь только с помощью того, что они нам дают, строим картину мира? Двойственность указанных методов исследования, однако, не должна заслонять тот факт, что в жизни, в опыте «я» и «не-я» даются вместе, связно, координированно. В познании субъект не отрывается от объекта, он не может находиться в каком-то фантастическом непротяженном пространстве, где нет никакого «не-я», никакой среды, не указываемой ни одним из его ощущений. В этом смысле нет субъекта без объекта. В вашем меморандуме вы замечаете, что материализм дает объективное знание независимого от человека материального мира. В каком смысле можно при познании говорить о независимом от нас внешнем мире, о мире «самом по себе», вещах в себе и по себе? Нет ли тут какой-то ложной установки, которая иных взрослых доводит до вопроса, которому место лишь в сказках для детей: как выглядят вещи, когда нас нет? Да, очевидно, так, когда, приходя к ним, мы их видим, слышим и осязаем. Все вещи «сами по себе» при их познавании, встрече с нами, делаются вещами для нас, даже тогда, когда, не видя их, мы только думаем о них, ибо думаем о них мы (субъект), а не кто-либо другой. В каких бы направлениях ни подвигался субъект – он никогда не найдет и не может найти мира самого по себе, ибо против объекта в опыте всегда стоит субъект. Когда говорят об объективном знании независимого от нас мира, это еще не значит, что в таком познавании субъект отсутствует. Человек никогда не может выпрыгнуть из самого себя. Поэтому если верно, что нет субъекта без объекта, то с точки гносеологии[425] верно и другое – нет объекта без субъекта. Вот эту связь Беркли, мне думается, и пытается выразить формулой,