Одиссея - Ирина Беспалова

А у нас страсти не утихали ещё полгода.

На работу меня взяло только оппозиционное Росселю местное телевидение (тоже из кармана Москвы кормилось), поскольку продолжало себя считать государственным. Я там вела какую-то непотребную потребительскую программу «Супер-базар», спонсируемую директором Центрального рынка, тоже много чего насмотрелась. Да мэр города вдруг встал в позу и позволил мне на его «кухонном» радио два раза в неделю вести что-то музыкально-развлекательное, без имен.

Я еле сводила концы с концами, мой зять, вот ужас, стал больше меня приносить денег в дом, и тогда-то я, бывало, как выйду из комнаты, где он ест на моем диване и ещё при этом страдает отрыжкой, и уйду на стул в кухне, с заветной тетрадкой, так и пишу там тупо «беда, беда, беда, беда». Беда, когда на тебя рабочая сахарная косточка смотрит свысока. Губернаторы приходят и уходят, а проволоку каждый день тянуть нужно.

Тогда-то я и встретила Ксюху.

Она привезла меня к себе домой и накормила.

Она открыла замечательное вино, уж сейчас не скажу, французское ли, я тогда знала лишь грузинские вина, и чокнувшись со мной тончайшим бокалом, уж сейчас не скажу, чешским ли, я тогда и в стекле ничего не смыслила, разразилась площадной бранью:

– Ира, что ты здесь делаешь?! (трам-тара-рам) У тебя срок невъезда в Чехию кончился? (трам-там) Кончился! Сколько можно работать на этих уродов?! (там-там-там и ещё там-то) Кому-то легче стало от этой твой работы?! (здесь, здесь, здесь и ещё вот здесь). Хоть что-то изменилось в лучшую сторону?! Хоть твоя жизнь – хоть твоя! – стала лучше?! Ты не имеешь права опустить руки и плыть по течению! (трам-тара-рам – не многому же нас татары научили!) У тебя есть дочь, и уже есть внук! Хотя бы ради них ты должна вернуться в Прагу (трам-там-там-там), и продолжить так нелепо прерванное дело! Разве ты не создана для того, чтобы продавать картины?!

– Я боюсь, Ксюха, одна. В чужой стране.

– В какой – чужой?! Не ты ли только что твердила мне, что тебе снится Прага, а когда ты просыпаешься, у тебя вся подушка в слезах?!

– Папочка! – вопила я, рванув уже на следующий день в Челябинск, к единственному человеку на земле, который меня всегда спасал, – Папочка, я не могу тут больше жить! Они ничего мне не позволят сделать! Они будут всё больше меня унижать и гнуть, потому что я не такая, как они!

– А какая ты? – спросил папа.

– Я?! Я СВОБОДНАЯ, – сказала я тупо.

– А я несвободный, – сказал папа устало, – И только благодаря своей несвободе могу тебе дать денег на поездку в Прагу. Только сдается мне, Ирка, что через месяц ты снова замаячишь у меня на пороге.

– У меня там остались хорошие люди, которые мне на первых порах помогут, – горячо сказала я, – я буду, папа, бороться не на жизнь, а на смерть, я буду цепляться когтями, не поможет, зубами, но я постараюсь там зацепиться, встать на ноги, а потом заберу к себе детей.

– Ты сама ещё как ребенок. Сколько тебе лет, Ирина?!

ОДИССЕЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ

ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ АВГУСТА ТЫСЯЧА ДЕВЯТЬСОТ ДЕВЯНОСТО СЕДЬМОГО ГОДА

Не могу удержаться, чтоб не сообщить, что начался и уже два месяца продолжается второй период моей жизни вне Родины. Ох, уж они мне тут наговорили, что есть Родина.

И она, де, уродина, и, мол, красавицей никогда не была, и вообще нет такого понятия. У чехов, например, Родина – это «родина», то есть, по-русски, семья. А сколько человек может прокормить один человек?! Семь максимум, включая себя.

Вот в связи с этим и хочется вспомнить дела семь-мейные.

И не столько в связи с этим, столько с тем, что я купила наконец-то тетрадку, в которой могу писать свои мысли, а ведь я уже без малого два месяца в Праге, два месяца таких страданий, что и не повернется душа говорить о них, мне кажется, каждый начинает стыдно. Этот абзац не поняла Маришка. Поясняю: приходишь на работу, даже и к Борисихину, а он хлещет тебя еловым веничком по плотно сжатым ягодицам и приговаривает «будешь у нас пресс-секретарем, звучит?» Но я три дня назад получила письмо от Луизы. Как похоронку, черт возьми.

Пишет «В доме дым столбом, грязь, бардак. Я понимаю – она молодая, ей хочется гулять, хочется свободы, но ведь есть ещё ребенок, ему всего год»…

…и вдруг я вспоминаю себя, когда «ей» – Наталье! – как раз был год жизни.

Дома – кто на ком ночует, не разобрать. Плюс у нас ещё было студенчество. Алкоголя никто не считал, так что, когда нужно было отправляться за ребенком в ясли – обычно вызывалась Маришка, подружка Натальи Челазновой, подружки моего мужа, они с первого курса жили вместе в общежитии, забирала Наталью, а по пути падала, и ребенок её уговаривал «Вставай, Марихуана, вставай». И Маришка вставала, и благополучно доставляла ребенка до дому. Мало того, в шесть утра поднималась и ехала в какую-то школу, под Свердловском, в село, где получила распределение, и там, обняв блондинистую голову руками, томно говорила сельским детям: «Сейчас вы будете писать сочинение, а я буду спать».

Как я сейчас могу осуждать Наталью?!

У неё много друзей?!

Так и у меня их было не меньше.

То, что они её предадут, как мои предали меня?!

Этого не объяснит ей никто, как не объяснил мне и мой папа, которому я верю, как Богу, когда сказал, что друзья – дерьмо, и ради них жизни нельзя построить, – я ведь из детства помнила тот кортеж из семи машин, где одновременно пелась одна и та же песня. Особенной певуньей была моя мама. Она всегда запевала. Я тоже запеваю. Но, в основном, пою одна. А если кто-то рискнет подпевать – злюсь на каждого петуха. Песня это даже не музыка. Песня – это излияние души. Опять излияние! Вот как изливаешь любимому человеку душу – так и поёшь. Ещё бы глаза кто-нибудь выколол.

И Наташа помнит, как засыпали в нашем доме вповалку, кому где пришлось, а Серж, бывало, и на пороге, на подстилке для Чарли. Чарли – это был такой кот, абсолютно черный, мне его подарила мой куратор, Наталья Валентиновна Муравьева, на