Искусство и объекты - Грэм Харман

Это связано с тем, что мы вкратце обсуждали в связи с метафорой, с потребностью эстетического наблюдателя вступить в игру и заменить собой исчезнувший реальный объект. Но в любом случае мы можем согласиться с Кантом в том, что «Всякий интерес вредит суждению вкуса и лишает его беспристрастности» (ксс 60).

Главное, следует отличать вкус от того, что Кант называет приятным, имея в виду «то, что нравится чувствам в ощущении» (ксс 42, курсив убран). Также нам известно, что необходимо отличать приятное от хорошего. Например, «блюдо, которое посредством добавления пряностей и других приправ возбуждает аппетит, не задумываясь, признают приятным, указывая вместе с тем на то, что оно не хорошо [для нашего здоровья]» (ксс 45). Будучи в состоянии проводить такие различия, мы способны понять и различие между приятным и прекрасным. Кант приводит очевидные примеры: «Одному фиолетовый цвет представляется нежным и прелестным, другому – мертвенным и тусклым; один любит звучание духовых инструментов, другой – струнных» (ксс 49). Только зануда и грубиян стал бы осуждать знакомых за то, что они любят фиолетовый цвет или духовые инструменты: когда речь о приятном, мы все говорим только о себе. Но в вопросах красоты мы не можем быть настолько терпимыми: «Во всех суждениях, которыми мы признаем что-либо прекрасным, мы никому не дозволяем придерживаться иного мнения, несмотря на то что мы основываем наше суждение не на понятиях, а только на нашем чувстве; следовательно, полагаем его в основу суждения не как личное, а как общее чувство» (ксс 77). Хотя зеленый луг или звучание скрипки (ксс 61) могут считаться приятными, а потому относящимися лишь к личному предпочтению, вкус к прекрасному исключает любой подобный интерес, а потому ему должно быть «присуще притязание на значимость для каждого… притязание на субъективную всеобщность» (ксс 49). Кант даже утверждает, что «Смешно было бы (как раз наоборот), если бы человек, притязающий на хороший вкус, пытался оправдать свое суждение о предмете (о здании, которое мы видим, о платье, которое кто-либо носит, о музыке, которую мы слушаем, о стихотворении, которое предложено оценить), говоря: этот предмет прекрасен для меня» (ксс 50). Если приятное – это дело личное, то прекрасное – всеобщее, а потому и по своей природе публичное, то есть общезначимое (ксс 51–52).

Мы подошли к пункту, в котором ООО расходится с Кантом в терминологии, но при этом соглашается с его основополагающей идеей: «суждение вкуса не есть познавательное суждение» (ксс 40). Кант имеет в виду то, что прекрасное – не то, что может быть определено по тем или иным правилам или критериям, которые господствуют в других важных областях ментальной жизни. Но если Кант связывает «познавательное» исключительно с процедурами знания и понятийной рациональности, ООО использует аналогичный термин «когнитивное» в более широком смысле, включая в него также эстетику и то, что мы считаем родственницей искусств, а именно саму philosophia. Тем не менее ООО соглашается с Кантом в том, что эстетика не относится к области понятийности, которая всегда означает буквальное, а потому и прямо доступное. Различий между эстетическим и понятийным довольно много, и они важны. Все они не позволяют фанатичным рационалистам, которые встречаются и сегодня, изгнать эстетику как центральную тему философии. Например, Кант говорит, что красота – это только чувство (ксс 44). Хотя очевидно, что у приятного нет понятия, поскольку оно совершенно лично, прекрасное является всеобщим, и при этом у него все равно нет понятия (ксс 50). У красоты нет определения, критерия и правила: «Никакими доводами или основоположениями нельзя навязать суждение, согласно которому платье, дом, цветок прекрасны. Объект хотят видеть своими глазами…» (ксс 53). И если четкие логические суждения можно выносить мгновенно, «мы задерживаемся на наблюдении прекрасного потому, что это наблюдение само себя питает и воспроизводит» (ксс 60). Вопреки устоявшемуся предположению, будто «сделать науку» из той или иной темы – значит усовершенствовать ее, Кант справедливо отмечает, что «Не существует науки о прекрасном… не существует и прекрасной науки, есть только прекрасное искусство» (ксс 145). И хотя в своей первой «Критике» Кант высмеивал потребность в примерах, считая ее признаком слабости теоретического рассудка, когда дело доходит до эстетики, он подчеркивает их важность: «Из всех способностей и талантов вкус, поскольку его суждение не может быть определено понятиями и предписаниями, есть именно то, что больше всего нуждается в примерах того, что в процессе развития культуры дольше всего встречало одобрение; это ему необходимо, чтобы вновь не впасть в грубость и не вернуться к элементарности первых опытов» (ксс 123–124). Также можно сказать пару слов о преимуществах и недостатках искусства и науки. Часто точность и надежность науки порождает надменное ощущение победы, с которым взирают на туманную самозабвенность искусства. Кант же заранее отвечает на такое ощущение, отмечая, что логические суждения могут быть ошибочными не меньше эстетических (ксс 131).

Мы уже отметили, что Кант считает прекрасное – в отличие от просто приятного – универсальным и общезначимым. Но это не делает его «объективным», как если бы красота была свойством созерцаемых нами объектов. Люди говорят «о прекрасном так, будто красота есть свойство предмета и суждение о ней есть логическое суждение… между тем это лишь эстетическое суждение и содержит только отношение представления о предмете к субъекту» (ксс 49). Иными словами, красота является одновременно универсальной и субъективной. По Канту (хотя и не по ООО), дисциплина, которая занимается объектами – это логика (ксс 41). Тогда как эстетика не «связывает предикат прекрасного с понятием объекта, рассмотренного во всей его логической сфере, и все-таки распространяет этот предикат на всю сферу тех, кто выносит суждение» (ксс 52). Мы можем передать это старой максимой: красота – в глазах смотрящего, если только добавить, что, по мнению Канта, все смотрящие должны быть в принципе согласны. Также мы должны отметить, что Кант имеет в виду именно смотрящего человека. Оставаясь в традиции характерного для европейской философии пренебрежительного отношения к животным, Кант игнорирует огромное число историй и эмпирических свидетельств, доказывающих эстетические способности птиц, зверей и насекомых: «Приятное ощущают и неразумные животные, красота значима только для людей, то есть животных существ, обладающих, однако, разумом…» (ксс 47). Установив то, что красота доступна всем рациональным животным и только им, он все же требует, чтобы каждый отвечал за собственные суждения вкуса: «Вкус притязает только на автономию. Превращать же чужие суждения в определяющие основания своего суждения было бы гетерономией» (ксс 122).

Есть дополнительный кантовский момент, связанный с красотой, который решительно отделяет ее от всего понятийного: красота всегда относится к индивидуальному опыту, а не классу опытов. Проведя достаточное количество лет на этой планете, многие из нас могут прийти к выводу, что все розы красивы. Однако Кант утверждает: «суждение, которое возникает посредством сравнения многих роз и гласит: розы вообще прекрасны – уже не только эстетическое, а основанное на эстетическом суждении логическое суждение» (ксс 53). Позже Кант возвращается к этой мысли, формулируя ее на примере другого цветка: «только то суждение, посредством которого я нахожу данный отдельный тюльпан красивым… есть суждение вкуса» (ксс 125).

Другой не вполне ясный вопрос связан с интригующим обсуждением у Канта различия между, как он сам говорит, свободной и всего лишь сопутствующей красотой. Свободная красота не связана ни с каким понятием и ни с какой целью. Он приводит несколько обезоруживающих примеров: цветы, попугаи, колибри, моллюски, орнамент на обоях, музыкальные импровизации (ксс 67). Однако красота других важных вещей не является свободной, причем по интересной причине: «Лишь красота человека… красота коня, здания… предполагает понятие цели, которая определяет, какой должна быть вещь, то есть понятие ее совершенства, и, следовательно, есть только сопутствующая красота» (ксс 67–68). Я специально обращаю внимание на здания, учитывая то, что в последние годы ООО особенно много занималась архитектурой5. Трудно представить, чтобы Кант действительно мог отдать должное этой области: он, похоже, интерпретирует архитектурную функцию как заражение эстетики посторонними мотивами, говоря об этом так: зодчество – это «искусство представлять понятия вещей, возможных только в искусстве, форма которых имеет для этого своим определяющим основанием не природу, а произвольную цель, но представлять их при этом эстетически целесообразно» (ксс 164). Хотя Кант не говорит открыто о своей любви к тому или иному стилю архитектуры, он в ряде мест неявно указывает на свои вкусы. Его главное требование состоит в том, что архитекторы должны избегать крайностей – чрезмерного порядка и неупорядоченности. Что касается первого, Кант отвергает широкое распространенное мнение, будто правильные геометрические фигуры являются красивыми по самой своей природе (ксс 79). Действительно: «Все жестко правильное (приближающееся к математической правильности) выражает нечто противное вкусу: оно неспособно длительно занимать нас, и… вскоре наводит скуку» (ксс 80–81). Что касается второй