Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

мечте, да, в думе своей; в душе же творится такое, как будто бы сам государь был здесь, рядом со мной. В испуге от сна пробуждаюсь — ах, нет, никого не видать, не видать; душа вся встревожена, будто потерю познала. Поют петухи целым хором уже, и меня им приходится горько жалеть, горевать; и я поднимаюсь, смотрю на луну, на ее сосредоточенный блеск. И взираю на звезды, рядами своими, рядами мерцающие; Би-Маобиады уже проступают в восточной окраине неба. Я вглядываюсь в середину двора, где лежит — да, лежит полусвет-полумрак; и как будто то изморозь выпала там, как бывает лишь осенью поздней. И тянется-тянется ночь, словно год, а не ночь; а в сердце моем клубится, клубится тоска, и никак невозможно ее утишить, изменить. Вот так я блуждаю в волненьи, и места себе я найти не могу, не могу до утра… Мутнеет и брезжит рассвет… А я грущу про себя, грущу и горюю, и так весь год до конца — и не смею, не смею забыть.

Ханьский У-ди

ОСЕННИЙ ВЕТЕР

Напевные строфы

Владыка на своем пути осчастливил посещением страну на восток от *Реки. Совершил богослужение в храме Царицы земли. Обернулся, досмотрел на свою царскую столицу и был счастлив. Средь волн, на реке он пил и пировал с толпой приближенных сановников.

Владыка был весь охвачен радостным порывом и сам сочинил напевные строфы об осеннем ветре. Вот они:

Вздымается ветер осенний-осенний,

        и белые тучи летят.

Трава пожелтела, и листья опали-опали…

        Домой, направляясь на юг,

        от нас улетает гусь.

Полна орхидея красы-красы,

        прелестно цветет хризантема…

Людей моих милых я помню, я помню,

        забыть их никак не могу.

Плыву я в высокой ладье-дворце-дворце,

        плыву я рекою Фэнь.

Ладья посредине теченья-теченья

        вздымает в пене волну.

Набор флейт Сяо звучит-звучит,

        За ним барабаны гудят-гудят.

Весло по воде ударяет, и в такт

        несется напев хоровой.

Весельем и счастьем я полон весь-весь…

        но горестных много чувств…

Ведь юность и зрелость на много ли дней?

        А старость — как с нею быть?

Сыма Цянь

ОТВЕТ *ЖЭНЬ ШАО-ЦИНУ

Великий историк судеб, граф-астролог Сыма Цянь, ходящий у вас в конюхах и погонщиках, бьет вам поклон за поклоном и так говорит. О Шао-дин, вы, у которого в подножье я, не так давно изволили меня пожаловать письмом и в нем мне наказать быть осторожнее в сношениях с людьми, считать своим долгом и делом всегда продвиженье достойных людей, представленье ученых двору. Настроение в письме убедительно твердое, словно готовы меня вы считать человеком, который не хочет учителя знать в вас, а действующим по словам пошлейших каких-то людей. Нет, я, ваш покорный слуга, не смел бы так действовать, нет! А я так хотя изнурен и изломан, но даже, представьте, и я в свое время, хоть краем лишь уха, слыхал те заветы, что старшие поколенья оставили в общий удел нам. И только как вижу себя я с испорченным телом, сидящим в вонючей грязи, сейчас же все время я знаю, как я ошибался, как я все хотел быть полезным людям, как стал я им вреден противно своим ожиданьям. Поэтому так и сижу я один, печально задавлен, и с кем говорить мне, скажите?

Есть наша пословица: «Для кого мне стараться? Кому мне дать выслушать все?» И в самом деле, как только умер *Чжун Цзы-ци, то друг его Бо-я не стал уж больше играть на лютне. И, значит, что же? Ученый старается только для друга, что душу его понимает, как женщина внешность свою соблюдает для тех, кому нравится, знает, она. Что ж до меня, то туловище мое уж изувечено донельзя, и если б даже я хранил в себе *талант, подобный яшме Суя или Хэ, и даже если б я был нравственно велик, как *Ю иль И, я все-таки в конце концов не мог бы стать прославленным в людях, а только и всего, что быть посмешищем, себя пятнать — и все! Но на письмо и то, что в нем, мне полагается ответить. А лишь сейчас с востока прибыл я, сопутствуя царю, да разные тут мелкие делишки наседали, вас повидать мне редко удавалось; весь в хлопотах, и наспех кое-как я даже ни минуты не имел вам изъяснить свои мечты и настроенья и высказаться сразу до конца.

Теперь и вы, Шао-цин, захвачены в вину, не знающую дна… Пройдет десяток дней иль месяц, вам срок уже наступит зимний и последний… А я, к тому ж, на днях уже поеду с государем в Юн. Боюсь, что так в конце концов нельзя мне будет умолчать о том, чего нельзя назвать, и все сложиться может так, что я не удосужусь вам всю выразить досаду, озлобленье, чтоб сообщить своим друзьям. И вот получится, что тот, кто навсегда от нас уходит, в своей душе обиду личную в бездонность унесет. Позвольте мне здесь набросать мои убого-заскорузлые мыслишки. Итак, я в недостатках весь: не отвечал вам слишком долго… Позвольте мне надеяться, что это вы мне не поставите в вину и преступленье.

Я знаю вот ведь что: что нравственное совершенствованье есть признак просветленного познания, а быть всегда в любви и простирать ее на всех — вот где начало человеческих достоинств! Брать от других, давать другим — вот то, в чем обнаруживается нам человеческая честь. Срам, поношенье — вот критический тот пункт, где мужество проявлено бывает. Установить себе известность, славу — вот в чем всей деятельности нашей вершина достижений. И ежели ученый муж все эти пять начал в себе хранит, то только при наличности такой доверия заслужит в жизни он и встанет в ряд людей отменно благородных, людских верхов. Поэтому несчастья не бывает ужаснее, чем жажда денег, и скорби большей нет, чем рана в сердце. Для действий в жизни нет уродливей, чем срам и униженье предков наших. Позора большего не сыщешь, чем казнь, которая *«тепличною» зовется. Из