Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

вот, я, представьте, сижу со связанными руками, ногами, с колодкой, веревкой на шее и с голою кожей, ничем не прикрытый; палками бьют меня, прутьями хлещут; я заперт средь стен, что повсюду вокруг. В такие времена я вижу лишь сторожей нашей тюрьмы и сейчас же бью об пол своей головою, а только завижу солдата тюрьмы, то сердце трепещет, дыханье спирает. Так что же происходит здесь? Здесь дело такое, что снижено вот как в накопленной мощи влияние силы! И если я все же в таком положеньи намерен говорить о тех, кто, мол, еще «не опозорен», то эти слова произнес я с лицом, насильственно твердым, и только. Их стоит ли, право, во мне уважать?

По этому же поводу скажу еще я вот что: *Западный князь был князь, но был заперт в темницу *Юли. *Ли Сы был министр, подвергнут был всем он сразу *пяти мученьям. *Хуайиньский был князь, но терпел от колодок он в Чэнь. *Пэн Юе и *Чжан Ао, лицом повернувшись на юг, величали себя без родни и без ровни, были связаны, сели в тюрьму, искупая свое преступленье. *Цзян Хоу убил всю Люеву клику и властью своей помрачил *пятерых тех древних сатрапов; был засажен, в тюрьму и просил там о казни. *Вэй Ци был большой генерал, одели его в кумачовую рвань, три колодки продели ему с замком. *Цзи Бу был яремным рабом и служил у семейства Чжу. *Гуань Фу был позором покрыт *в чужом помещении долго. Все эти люди лично достигли титулов князя, маркиза, военного начальника или министра. Их слава была слышна в государствах соседей. Когда же вина подошла к ним и сети закона настигли, они не сумели к себе притянуть свой конец, с собою управиться лично: остались все жить в грязи и пыли. Так, значит, и древность, и нынешний день — по сути одно. Куда же девалось, скажите, тогда все то, в чем они себя не покрыли позором? И если, исходя из этого, сказать, то храбрость или трусость есть лишь положенье дел; а силен ты иль слаб — одна фигура только. Все это очевидно всем, и стоит ли такому дивоваться? Да, если не мог человек вовремя сам судьбу порешить без всякой веревки и *туши тюрьмы, немного лишь стоит промедлить ему и немного лишь заколебаться, как он уже под палкой и плетью лежит… И вдруг он захочет тогда, в тот момент, призвать свою честь: не будет ли это, пожалуй, скажу отдаленно, наивно? Мотивы тех древних людей, что считали важнейшим вопрос о приложеньи наказаний к большому государственному мужу, все здесь они лежат.

И вот еще: в человеческом чувстве иного ведь нет, как жажда пожить и ненависть к смерти, как помнить всегда об отце и о матери, нежно взирать на жену и детей. Но вот когда дело о чести идет и о зове рассудка, то это не так: здесь бывает, что выхода нет человеку.

Мне не везло. Я рано потерял отца и мать, и не было родни ближайшей, братьев у меня: я одиноко жил, был круглым сиротой. О, Шао-цин! Вы сами видели, как относился я к жене своей и детям! Еще скажу: ведь даже и храбрец не обязательно умрет за дело чести, и трус о долге помышляет. Где место для того, чтобы махнуть рукой и далее себя не подбодрять? Хоть я и трус, и слаб, я все хочу хоть кое-как, да жить, но тоже знаю хорошо, где грань лежит меж тем, что нужно принимать и что бросать. Так почему же я дошел до униженья так утопить себя в оковах, путах каземата! Заметьте также, что *цзанхо или *бице, раб он, раба она, — что и они умели вызвать смерть. Тем паче, я, при всей своей безвыходности, мог бы! Но что заставило меня терпеть так тайно и упрямо, живя буквально кое-как, таясь во мраке и навозе, без всяких слов и возражений? А вот: меня берет досада, огорченье, что есть еще в душе, чего она еще исчерпать не могла, что я вот так уйду из жизни прочь в убогом, жалком униженье, и свет моего слова на письме не явится позднейшим поколениям!

И в древности уже так было, что людей богатых, знатных и вельможных, которых имя стерлось и исчезло, их всех не счесть и не упомнить. А значатся в истории людей лишь необычные, из ряда вон таланты. И, в самом деле, ведь *Вэнь-ван, князь Просвещенный Чжоу, сидел в тюрьме и там развил свой комментарий к *«Чжоу И» иль чжоуской редакции «Метаморфоз». *Чжун-ни попал в опасный для него момент и написал тогда *«Чуньцю» (иль свою «Летопись времен»), *Цюй Юань был изгнан и бежал, и после этого он произвел поэму о том *«Как в беду он впал». *Цзо Цю очей свет потерял — и вот он произвел «Гоюй», иль «Речи мудрецов о разных государствах». *Мыслитель Сунь, когда ему князь ноги отрубил, свои «Военные законы» написал и стройно изложил их в книге. *Бу-вэй был сослан в Шу, а в мире распространены «Заметки Люя обо всем». *Хань Фэй сидел в тюрьме у *Цинь — и вот «Как трудно поучать» и «Одинокая досада» явились также в свет. И *«Ши» — классический канон стихов и од в трехстах главах был создан вообще людьми ума и мудрости сверхчеловеческой, особой, когда они бывали в горестном порыве! Все эти люди были переполнены склубившимся в них чувством, но не могли в жизнь провести ту правду, что в их душе жила. Поэтому они нам исповедали прошедшие дела и мысль о будущих людях. Так вот и Цзо Цю был без глаз, а Суню отрубили ноги: служить уж больше не могли, ушли от дел и углубились в книги и сужденья, и построенье планов, схем, программ, чтоб в этом всем дать выход своим чувствам, обиде, злобе и тоске. Они мечтали лишь о том, чтоб обнаружиться пред миром в пустой и отвлеченной букве, лишенной важности и силы. И я, покорнейший слуга ваш, Шао-цин, себе я позволяю тоже, хотя я и никчемный человек, в словах