Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

превосходство канона заметней всего в гармонии общей. Канон же «Чуньцю», «Весен и Осеней», правде с неправдой границу кладет. Поэтому все превосходство канона — в искусстве править людьми. Вот почему канон поведенья ученых людей имеет своим назначеньем порядок ввести средь людей; канон музыкальный — он создан, чтоб вызвать гармонию в жизни; канон эпопей — чтоб руководиться ими в наших делах; канон древних од — чтоб простор сообщить нашей мысли; канон перемен — чтобы нам говорить о всеобщем влияньи метаморфоз; канон же «Чуньцю» — чтобы нам говорить всегда о чести и правде. В упразднении смутных времен, в направленьи обратном их всех к прямому началу — нет ближе к задаче такой, чем «Чуньцю». «Чуньцю» в своем тексте знаков имеет много десятков тысяч, а тем и сюжетов — несколько тысяч. И рассеянье и вновь собиранье людей и природы находятся полностью также в «Чуньцю». В каноне этом «Весен — Осеней» цареубийств всего там тридцать шесть; погибших государств — пятьдесят два; а случаев, когда царьки бегут, не могут охранять своих богов земли и государства, нельзя и счетом одолеть. Когда же всмотришься в причины этих дел, то видишь: все они основу потеряли. Поэтому *«И» говорит: «Ошибся ты в доле хоть самомалейшей, разница будет в тысячу верст». И потому надо сказать, что когда убивает подданный князя и сын убивает отца своего, то этому будут причины совсем не в одном каком-нибудь утре иль вечере только. Их медленное накапливанье — дело, давно уже начавшееся. И вот почему тем, кто царством владеет, нельзя не познать «Чуньцю». Ведь вот пред тобою стоит клеветник, а ты его не замечаешь. Сзади тебя разбойник стоит, а ты о нем и не знаешь. И те, кто у высших на службе, не могут не знать «Чуньцю». Ведь когда они свято блюдут свое честное, правое дело, не узнают они, в чем его правота; а когда им случится столкнуться с делами порядка иного, мятежной эпохи смут, то они не поймут, какой будет временный выход. И если у людей их государь или отец не вникнет в основную мысль «Чуньцю», то им придется лишь прослыть родоначальниками зла. А всякий сын или слуга и подданный монарха своего, коль он не вникнет в основную мысль «Чуньцю», то он наверно попадет под казнь за то, что трон украл, злодейски умертвил отца, известен будет всем, как уголовный смертник он. По существу, все эти господа считают, что творят добро, но *по незнанью своему идей «Чуньцю» подвергнутся пустому только слову и не посмеют отказаться от вины. Теперь все те, кто не вникает в истины, которых ритуал-канон и человеческая честь исполнены в себе, дойдут и до того, что государь себя не будет уж вести как государь, а подданный его слуга — как подданный слуга. Отец не будет сам отцом, а сын — вести себя как сын. Но если государь ведет себя не так, как государь, то будет бунт; и если подданный слуга ведет себя не как слуга, его казнят; и ежели отец уж не отец, то он беспутный человек; а сын, который уж не сын, он непочтительный наглец. Вот эти все четыре поведенья являются огромнейшим проступком средь всех других в стране Китая. Тогда «Чуньцю» присваивает им название огромного проступка пред всей страной под небом нашим, и это люди принимают, не смея от названья отказаться. Вот почему «Чуньцю» есть величайший патриарх уставного и лучшего средь мира поведенья и честного сознания людей. И то сказать, уставный ритуал наш «Ли» нам запрещает уж тогда, когда ничто еще не совершилось, а наш закон на нас распространяется тогда, когда предосудительное дело уже свое имело место. Легко нам наблюдать, как применяется закон, но то, в чем заключается запрет в каноне «Ли», нам, в общем, трудно это знать.

Ху Суй теперь мне говорит: «В дни, когда жил Конфуций, над ним просветленного не было ведь государя, а внизу он не мог себе должность найти по душе. Поэтому он сочинил «Чуньцю», на века свесил нам сквозные лишь слова, чтоб ими разрубить всю суть уставных максим — «ли» и чести человека — «и». Он этим на себя взял роль закона, который исходил бы от царя, единственно приемлемого честью. Теперь же вы, почтенный господин, вы над собой имеете судьбой вам данного пресветлого владыку, и вы под ним служебное свое храните положенье. Все массы дел пришли в свое наличье, и в строгом все они сейчас порядке. И, таким образом, все то, что вы, почтенный господин, здесь обсуждаете сейчас, имеет, собственно, в виду что именно такое выяснять?» А граф великий астролог сказал ему вот так: «Да! Да! Ан нет, совсем не так! Я слышал слова старинных людей, что жили до нас. *Фу Си, император, был высший пример простоты величавой и толщи добра. Он сочинил «Перемены» *восемь гуа-триграмм. Великолепие царей двух — *Яо, Шуня — великая история в каноне «Шу» в себе запечатлела, и ритуал-канон и также музыкальный возникли тоже вокруг них. Возвышенные качества царей и *Тан и У тот автор «Ши», иль древних од-канцон, воспел в стихах. И вот «Чуньцю» рекомендует нам хорошее, добро, худое ж презирает и казнит. «Чуньцю» выставляет на вид добродетельный облик *трех династий, поддерживает собой дом Чжоу, не ограничивая себя лишь тем, чтоб посмеяться и уколоть». С тех пор, как Хань поднялась, и до нас, когда пресветлый Сын небес от них имел *счастливый знак, установил алтарь земле и небу, реформе подчинил наш старый календарь, в котором изменил начало года, переменил окраски у одежд и получил небесную свою инвеституру от предков, духов чистых, величавых, благодать от него растекается всюду струей необъятной. Заморские чуждые нам инородцы с двойными толмачами к нам стучатся в дверь границы и просят разрешенье дать им явиться ко двору с представленною данью, и счетом нам таких не одолеть. Чиновники и слуги при дворе на сотнях разных должностей со всем усердием своим твердят, поют про совершеннейшие доблести царя; а им ведь ни за что не выразить пред всеми то, что им хотелось бы в душе воспеть до самого конца. Еще я скажу: когда есть ученый, достойный, талантливый, но остается вне службы, то это позор для держащих в своих руках государство. А если государь-владыка с пресветлой доблестью, сверхмудростью на троне, а добродетели его не прославляются повсюду, то это преступленье предержащих. А я, бывало, сам такую должность занимал, и