Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева - Цюй Юань

бездарных, неумелых вниманию других себя представить. Я как тенетами весь мир Китая обнял со всеми старинными сказаниями, подверг суждению, набросал историю всех дел, связал с началами концы, вникая в суть вещей и дел, которые то завершались, то разрушались, то процветали, то упадали, и в верх веков считал от *Сюань Юаня, и *вниз дошел до нынешнего года. Составил десять я таблиц, двенадцать основных анналов; трактатов, обозрений — восемь, наследственных родов-фамилий — тридцать, отдельных монографий — семьдесят, а итого сто тридцать в общем глав. И у меня желанье есть: на этом протяженьи исследовать все то, что среди неба и земли, проникнуть в сущность перемен, имевших место как сейчас, так и в дни древности далекой. Дать речь отдельного совсем авторитета… Не кончил я еще черновика, как вдруг беда случилась эта. Мне стало жаль, что я не кончил дела, и вот я претерпел ужаснейшую кару, ничем не выражая недовольства. И я действительно закончил эту книгу, и *сохранил ее в горе́ известной нашей. Ее читал я настоящим людям, но и распространял средь городских, столичных. И если так, то, значит, я плачу свой долг за прежний срам, и если б даже я десятки тысяч раз бывал казнен, я разве стал бы каяться, жалеть? Но, впрочем, это все поведать можно разве тем, кто мудр, умен. А обывателям, толпе об этом говорить я б затруднился, право. Да, кроме этого, в ярме жить нелегко, а подлые слои людей всегда клевещут, осуждают. Я сам накликал на себя несчастье это языком, и высмеян тягчайше я односельчанами своими. Я этим делом замарал и осрамил покойного отца. Скажите же, с каким лицом я опять поднимусь на старую могилу отца и матери моих? Пусть тянутся еще веков хоть сотни, но грязь и гадость эта, смрад непревзойденными останутся всегда. Вот почему вся внутренность моя раз девять в день перевернется. Когда сижу я у себя, я в забытьи каком-то отдаленном, как будто что-то потерял. Когда ж за двери выхожу, то сам, куда иду, не знаю. Когда я вспоминаю о позоре, пот на спине сейчас же выступает, одежда вся моя сыреет. Теперь я только и всего, что надзиратель за гаремом. Так неужели мне себя увлечь куда-нибудь поглубже вдаль и спрятаться средь гор в пещеру? Поэтому я временно иду вслед за толпой, с которой вместе я всплываю иль ныряю, и вместе с миром всем то вверх иду, то вниз, чтоб заблужденья мира разделять.

А вы, Шао-цин, теперь рекомендуете мне выдвигать достойнейших людей и представлять ученых ко двору. Уж не ошиблись ли вы в помысле моем и не прошли ль мимо души? Ведь даже если бы хотел я сам себя весьма отшлифовать и всячески словесно приукрасить, не будет пользы для людей: мне все равно ведь не поверят, и будет только лишь предлог нарваться снова на конфуз. Все дело в том, что смерти день придет, и только лишь тогда, кто прав, кто виноват, определится ясно. В письме я не умел все изложить, что на уме. Позвольте кратким быть и вам письмо мое представить, убогое и грубое такое. С усердием, с поклоном, и повторным.

ПРЕДИСЛОВИЕ ГРАФА ВЕЛИКОГО АСТРОЛОГА К СВОЕЙ ИСТОРИИ КИТАЯ

*Граф великий астролог так говорит: «У отца, предшественника моего, было сказано вот как: «С тех пор как умер *Чжоу-гун, граф Чжоу, прошло пять сотен лет, и в мире появился *Кунцзы, философ из рода Кун. По смерти Куна и до нас прошло еще пять сотен лет. Было бы еще уменье продолжить преславный век, дать верный тон традиции *«Метаморфоз», продолжить книгу «Весен — Осеней», все основать на том, что мы найдем в каноне од, в каноне также эпопей, в каноне величавых ритуалов, в каноне музыки старинной — вот чего я хотел бы, вот чего я хотел бы!» Я, маленький какой-то человек, *решусь ли я все это уступить?» Верховный вельможа *Ху Суй спросил меня так: «Когда-то давно философ наш Кун, по какому составил он поводу хронику «Весен и Осеней»?» А я, великий граф астролог, отвечал: «Я слышал, что *Дун, известный ученый, об этом так говорил: «Чжоуский путь государственный стал слабнуть, шататься, валиться. Конфуций был в *Лу судьей уголовным; удельные князья его губили, вельможи Лу ему мешали… И Кунцзы знал, что слова его здесь исполняться не будут, что путь его правды, в людях не пройдет. И он сказал о том, что правильно, что нет на протяжении двухсот сорока двух лет, и стал мерилом всех суждений для всей страны под нашим небом. Он *Сына неба порицал, он отстранял князей удельных, карал и государственных вельмож — все это для того, чтобы продвинуть в жизнь деянье настоящего царя, и только». Конфуций говорил: «Я это хочу изложить в сквозном, пустом как бы слове, но это не будет так же значительно, ясно, как зримое в самих делах, в поступках людей». Действительно, канон *«Чуньцю» (иль «Весны-Осени годов») на первом месте ставит — осветить путь истинных трех древних государей, а на втором — судить историю людей и действий их; указал он на то, что ему неприемлемо и одиозно; объяснил, где лежит правота и неправда; утвердил нерешительных, шатких и слабых. Он сказал хорошо про того, кто хорош; он дурным называл то, что дурно и есть; он достойных достойными звал, подлецами негодных клеймил; сохранил пропадавшие царства; продолжал порой прерывавшийся род; поправлял, помогал, вызволял из распада. Вот величайшие начала пути сверхцарственных особ. И *«Перемены» ясно излагают и небо, и землю, и тьму, и сиянье, и четыре времени года, и *пять элементов стихий. Поэтому все превосходство канона заметней всего в переменах. «Ли», канон поведенья ученых людей, наметил порядок меж всеми людьми, поэтому все превосходство его заключается в их поведеньи. «Шу», канон эпопей, отмечает деянья прежних былых государей; и поэтому все превосходство его заметней всего в управленьи, в правительстве царском. «Ши», канон древних од, называет нам горы и реки, пади, ручьи, птиц и зверей, деревья и травы, самок, самцов, мужчин или женщин. Поэтому все превосходство канона заметней всего в быте, жизни людей. «Юе», музыкальный канон, установлен для «лэ», удовольствия слуха людей. Поэтому все