Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

XXI века совершалось государственными людьми и потом становилось предметом защиты всего государства от пропаганды до судов, когда и замученный в ментовке прохожий, и избитая на митинге девушка, и отравленный или застреленный оппозиционер, и сбитый самолет, и что угодно – все упаковывалось в футляр из взаимоисключающих версий, вся система работала на то, чтобы доказать, что настоящей правды никто не знает, и все крайне мутно, и что покойный был сам виноват, но при этом его никто не трогал. Если говорить о неформальном государственном насилии, то у нас было даже не двадцать, а много больше лет, чтобы убедиться, что в Российской Федерации оно всегда основано на заведомой безнаказанности и круговой поруке. С такими вводными данными – слишком ли сложна задача о поиске виновных в бучинской резне, а если все-таки сложна, контрольный вопрос – что было бы с этими людьми, которых мы видели мертвыми, если бы 24 февраля Владимир Путин проспал до обеда, а потом бы пошел в бассейн, не отдавая никаких приказов и не начиная никаких операций; что было бы с этими людьми, кто убил бы их, да и убили бы их вообще? Когда в арсенале государства – фсиновская швабра, вагнеровская кувалда, омоновская дубинка и чеченский золотой пистолет, стоит ли удивляться, что именно это государство будет первым подозреваемым в любом преступлении на войне, которую к тому же само это государство и развязало; чтобы вас не обвиняли в военных преступлениях, нужно не начинать войну, – неужели это так сложно?

Погрязнуть в войне – это не только зайти в тупик на фронте, или увязнуть в бездорожье, или захлебнуться слезами ежедневных похорон. Украинская война разбудила и поставила в монолитный строй всех разрозненных прежде государственных демонов; все, что ужасало в мирное время – ОВД «Дальний», убийство Немцова, арест Голунова, много чего еще – до 24 февраля можно было воспринимать как эксцессы разной степени ужасности, но в любом случае не как самые характерные черты государственного облика. Было ведь и хорошее, да? Сейчас на этот вопрос уже не ответишь. Вроде бы было, но нельзя сказать определенно. О чем плакали, вспомнить легко, чему улыбались и улыбались ли вообще – черт его знает. Кто-то из киногероев учил, что запоминается только последнее слово, ну вот, видимо, оно и сказано – Буча.

17 апреля 2022

Знаменитое стихотворение советского поэта Орлова про «победу девятого мая отпразднуют люди без слез» писалось и всегда читалось как романтическое и оптимистичное – мир, надежда, невоевавшее поколение, – а теперь зазвучало вдруг зловеще. Оказалось вдруг, что без слез – это не обязательно счастье и не обязательно мир, и незаплаканное лицо может быть и злым, и страшным. Новая годовщина Победы впервые приближается не как торжество, а как мрачная неизбежность. Каким бы ни было развитие событий на украинском фронте (сейчас в равной мере вероятными кажутся и торопливое замирение, обоснованное каким-нибудь символическим «освобождением Донбасса», и катастрофическая развязка вплоть до ядерного удара, и отсутствие любых серьезных новостей), праздник славного прошлого упирается теперь в военное настоящее.

Речи, в которых гитлеровскую Германию будут отождествлять с нынешней Украиной, уже пишутся, в сценарии парада уже добавлены и коробки подразделений, вернувшихся с фронта, и построения буквой Z, и, может быть, еще что-нибудь вроде бросания знамен «Азова» к подножию Мавзолея. Нет ясности по поводу «Бессмертного полка», но едва ли и у него получится остаться в стороне от украинской войны – по крайней мере, о том, что портреты погибших в 2022 году предполагается нести в колоннах «полка», уже говорят организаторы.

О путинском культе Победы спорили и в мирное время, но какой это был спор? Государство строило гражданскую религию, ему отказывало чувство меры и вкус, но нельзя при этом сказать, что ниспровержение культа подчинялось каким-то другим законам и сияло правдой и здравым смыслом. Та резервация вокруг мема про баварское пиво, куда с самого начала была открыта дорога критикам «победобесия», в действительности была запроектирована как законная часть парка «Патриот»; культу нужны иноверцы – чтобы отстраиваться от них, чтобы бороться с ними, одних уничтожая, других обращая в свою веру. Это ведь тоже была примета мирной жизни – когда детей в саду наряжают в гимнастерки, водитель клеит на машину стикер «Можем повторить», тиктокер жарит яичницу на вечном огне, мент его ловит, а интеллигент стоит на обочине дороги, по которой идет «Бессмертный полк» и, довольный собой, картинно ужасается.

Теперь закончилось и это. Мемориальный Т-34, возле которого когда-то принимали в пионеры, снят с постамента, отремонтирован и включен в состав народной милиции ДНР. Сувенирные гимнастерки с пилотками превратились в актуальное военное обмундирование. Объект поклонения переведен в категорию инструментов. Из слогана «Можем повторить» исчезло сослагательное наклонение. Военный культ на риторическом, символическом, пропагандистском уровне полностью интегрирован теперь в спецоперацию. Дело не в том, насколько уместно отождествление нынешней Украины с Германией (а сочувствующие Украине с еще большим жаром отождествляют нацистскую Германию с путинской Россией) – сама «антинацистская» риторика российского государства помещает 9 мая в спецоперационный контекст, ставя наше непредсказуемое прошлое в прямую зависимость от того, что происходит в военной современности.

Война 1941-45 гг. для путинской России – это не история, это идеологическая концепция, в которой историческая достоверность имеет еще меньше значения, чем это было в СССР, где военная история переписывалась неоднократно в зависимости от биографий вождей и внешнеполитической конъюнктуры, никак не касаясь при этом собственно народной памяти и мемориальной культуры – одни и те же люди сорок лет назад могли посмеиваться над «Малой землей», но плакать над «Белорусским вокзалом» и скорбно замирать у Могилы неизвестного солдата. Путинский культ взял за точку отсчета именно народную память, большую историю оставив как фон – сколько бы новых памятников ни ставилось и сколько бы фильмов ни снималось, за эти годы не было ни единой (если не считать анекдотический опыт Путина со статьей про Польшу и 1939 год) попытки сформулировать войну как связное повествование с 22 июня по 9 мая. Война в официальной российской версии – серия разрозненных и слабо связанных между собой советских мифов в сочетании с несколькими стихийно добавленными новыми (самым ярким стоит считать Ржев – когда-то замалчиваемый и оспариваемый, а два года назад увековеченный новым огромным памятником), а единственный политически приемлемый исследовательский метод – любые сомнения и спорные ситуации толковать в пользу СССР. В мирное время такой подход, каким бы наивным и уязвимым он ни был, в принципе