Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

тают в тени большого преступления, совершенного 24 февраля. С какой бы радостью российская сторона ни вылавливала в эфире человеконенавистнические слова (какая-то телеведущая посоветовала женам российских военных покупать черные платки; еще кто-то призвал кастрировать наших пленных – сейчас много такого), даже искренний гнев растворится в общем массиве лжи и лицемерия. Убиваемый беспредельщиками человек грязно выматерился и сказал «будьте вы прокляты» – ужас, правда? Такая, в общем, подлая надежда – собрать как можно больше эпизодов, проходящих по категории расчеловечивания той стороны, чтобы, когда судьба Мариуполя постигнет Киев, делать вид, что чье-то грубое слово или несправедливо посаженный человек как-то оправдывает карательную операцию. «Давайте введем войска, а иначе украинцы посадят Ткачева». Так это не работает. Если вдруг указом президента Зеленского завтра в его государстве будет легализован каннибализм – даже это не придаст российской операции ни легитимности, ни справедливости. Она сама по себе акт каннибализма.

И, кстати, может быть, это слово и дает разгадку. Классическая военная агрессия – это все-таки акт хищничества, межвидовая борьба. Волк, тигр или крокодил нападает на зайчика, ну или, если зайчик кажется слишком симпатичным, чтобы сравнивать его, скажем, с Саддамом Хусейном, на какого-нибудь хорька – тоже хищника, но послабее, чем крокодил. Путинская агрессия – редкий, если не уникальный случай пожирания себе подобных, борьба внутривидовая. Сейчас об этом трудно говорить, но все же – можно ведь представить себе украинца, каков он и чем от нас отличается, вот прямо в рамках стереотипа – человек в вышиванке, говорит на мове, типаж, наверное, Вакарчука, который, конечно, по-русски может, но нет сомнений, что думает он по-украински. И попробуйте поместить этот типаж в мариупольскую или волновахинскую пятиэтажку – нет там места Вакарчуку, нет места и человеку в вышиванке, и украинская речь звучит там не более естественно, чем любой другой чужой язык. Сколько раз было сказано, что эти южные города неотличимы от наших Ростова и Таганрога, и что люди в них – точно такие же, как по российскую сторону границы, это русские люди, русский, извините, мир. Владимир Путин принес смерть и разрушение в русский мир русским людям, русский, а не какой-то другой народ принял на себя удар российских вооруженных сил, и насилие по отношению к русскому народу на украинской территории остается насилием по отношению к русскому народу как таковому, в том числе и к основной его части – той, которая живет в России. Вне зависимости от того, что станет с Украиной, у русских в России уже начался опыт сосуществования с агрессором, напавшим именно на русский народ, опыт пребывания в плену, и сам Путин явно что-то такое чувствует – он сознательно отказался от объективно выгодной ему в Z-кампании «прорусской» риторики, он не говорит уже ни о русском мире, ни даже о защите русскоязычных, он кривляется на тему «я лакец», буквально выписываясь из русских, он публично благословляет Кадырова с его боевиками, которые, что тоже очень бросается в глаза и вызывает недоумение даже у лояльной публики, к третьей неделе войны монополизировали медийный образ российской стороны. Путин не оставил себе иной модели взаимодействия с русским народом, кроме той, которую в нашей традиции называют игом, и весь дальнейший характер его отношений с нашим народом не сможет быть ничем, кроме прямого противостояния.

26 марта 2022

Не Бог весть какая заметная перемена на общем фоне, но все же – качественное изменение российской внутренней политики после 24 февраля. Новые, непредставимые ранее сюжеты, новая, непредставимая ранее их форма.

История про Сергея Шойгу – захватывающая, увлекательная, важная и при этом никак не проверяемая. Куда делся и делся ли – во времена коронавируса из новостей так же исчезал после чрезмерного мелькания повсюду Сергей Собянин, и прежняя логика политического восприятия позволяла находить объяснения – может быть, рейтинг, может быть, слишком приблизился к Путину, и аппаратные оппоненты его оттирают. Даже про болезнь слухов, кажется, не было, хотя именно тогда они логичнее всего и напрашивались.

Теперь – исчезает Шойгу, и предположение о нездоровье, утекшее в прессу (прессу, между прочим, «нежелательную» и «иноагентскую» – но Дмитрий Песков, полемизируя с ней вслух, признает ее легитимность), существует в публичном пространстве наравне с версиями, бывшими в прошлой жизни заведомо нереспектабельными – от тайного ареста за военные провалы до сорванной попытки дворцового заговора. Спустя буквально минуты после официального объяснения насчет того, что министру в нынешних условиях не до медийности, нам спешно показывают Шойгу на селекторе у Путина, и последующие гадания насчет того, что консервные кадры с министром могли быть вмонтированы в общую картинку в рамках противодействия слухам, звучат не безумно, как прежде, а вполне естественно – в самом деле, почему бы в нынешнем событийном беспределе кому-нибудь не заняться дипфейком в рамках защиты от неприятных слухов уже даже не отдельного министра, а всей власти.

То же и с Жириновским. Слухи о смерти пожилого нездорового политика, которого никто не видел живым несколько месяцев, вообще-то естественны, и первые сообщения о том, что он умер, выглядят так же, как это было бы в мирное время – сначала телеграм-каналы, потом таблоид, потом знающий человек с именем, сенатор. Но после неполного часа, в который все, кто привык высказываться по этим поводам, успели проститься с эпохой, новость уперлась в Вячеслава Володина, который вдруг стал биться за право Жириновского на жизнь так яростно, как если бы речь шла о слухах о смерти самого Володина – сенатору, принесшему дурную весть, он предложил сложить полномочия, потом так же оперативно подключился Минздрав, и только потом – партийные товарищи, которые, следуя законам спецоперации, требуют теперь у прокуратуры запретить Mash, и в принципе можно допустить, что и добьются, время сейчас безумное, ждать можно чего угодно. Сам Жириновский при этом остается «предположительно живым» – доказательств его существования чуть меньше, чем у Шойгу, который после слухов об исчезновении вроде бы звонит армянским и азербайджанским коллегам; ситуацию спасло бы видео или фото живого Жириновского, но речи о нем не идет – нам предлагают поверить на слово тем же людям (во главе с Володиным), которые за месяц и так наговорили слишком много, чтобы верить им безоговорочно.

Сюда же стоит отнести и новости об эмиграции Чубайса, которая, в отличие от новостей о Шойгу и Жириновском, уже стала бесспорным фактом, несмотря на то, что она не подтверждена вообще ничем, кроме неизвестно когда сделанной фотографии у турецкого банкомата, которая вообще-то может