Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

более материальных и важных измерениях – именно писателям в начале перестройки удалось остановить варварский проект переброски стока северных рек, в семидесятые они же, но менее успешно, воевали с концепцией «неперспективных деревень», продавленной Госпланом с подачи социологов-шестидесятников. В 1989 году, когда Распутин предложил России выйти из СССР, казалось, что судьба РСФСР никого больше не волнует, но пройдет всего полтора года, и писателей-почвенников перестроечная стихия прижмет к броне реакционного танка (СССР 1990 года жил, помимо прочего, слухами о скором военном перевороте, армия считалась консервативным институтом, способным остановить демократию, и опыт военного подавления протестов на нацокраинах работал на эти слухи) – очередной съезд писателей РСФСР в декабре 1990 года пройдет в Театре Советской армии, и тот же Распутин пожалуется с трибуны, что у России украли все – даже имя.

Речь шла о том, что полуживая РСФСР оказалась вдруг альтернативным антигорбачевским центром силы. Летом 1990 года в республике к власти пришел Борис Ельцин с соратниками по Межрегиональной группе, и в стране установилось двоевластие, которое закончится в августе 1991 года победой группы Ельцина.

Сейчас, когда пришло время разматывать клубок отечественной истории, это кажется имеющим значение. Несмотря на то, что при разделе союзного наследия формальным правопреемником СССР (долги, загрансобственность, место в совбезе ООН) стала Российская Федерация, сама она не перестала быть той прежней переименованной РСФСР, ведущей свою родословную от советской провинции, у которой не было ни субъектности, ни институтов. Важный термин из той эпохи – «Нечерноземная зона РСФСР», собственно историческая Русь, к семидесятым годам достигшая такой опустошенности, что это потребовало чрезвычайных экономических мер, так, впрочем, и не сработавших – мертвых оживлять трудно.

Государство, история которого началась 12 июня 1990 года с принятия Декларации о государственном суверенитете РСФСР первым Съездом народных депутатов РСФСР, который через три года будет распущен незаконным указом и расстрелян из танков. Наследование исторической России, основанное прежде всего на том, что никаких других претендентов на наследство не нашлось. Все четырнадцать остальных республик были состоявшимися национальными государствами, и только одна, наша, вышла в самостоятельную историю, не имея вообще ничего, кроме безнациональной номенклатуры и набора символически важной недвижимости, включая Кремль, который, собственно, и есть единственное осязаемое свидетельство этого спорного родства между бывшей РСФСР и тем, что было до нее.

Было тридцать лет, чтобы задуматься, в какой мере наш нелепый обломок СССР состоятелен исторически и государственно – никому не было до этого дела. Чтобы понять, насколько устойчива бывшая РСФСР, потребовалось прямое столкновение с бывшей УССР, чье национальное и государственное строительство после 1991 года только продолжило семидесятилетний советский цикл, в котором была и довоенная украинизация, и членство в ООН, и много всего еще, в том числе не в последнюю очередь мощный антисоветский национальный миф с голодомором и вооруженным сопротивлением ОУН. Ничего подобного у РСФСР не было. У нее вообще ничего не было, а если вспомнить украинскую составляющую в общесоюзной системе управления (посмотрите на криворожанина Зеленского, приведенного к власти днепропетровским олигархом Коломойским, как на наследника днепропетровской группы, правившей Советским союзом), нападение одной бывшей советской республики на другую выглядит как атака нашей провинции на бывшую метрополию. Провинция с самоощущением империи – что может быть грустнее.

Путинское поколение эрэсэфэсэровской номенклатуры лишено национального чувства и едва ли сможет заметить саму проблему. То же касается и нашего пацифистского мейнстрима, наследующего советской антинациональной интеллигенции. Мрачные перспективы России не привязаны к ходу «спецоперации» (там-то понятно, ничего хорошего с самого начала) – исторический тупик, в котором оказалась страна, достигнут задолго и до 24 февраля, и даже до 2014 года. Она, строго говоря, всегда находилась в нем, просто до войны это не очень бросалось в глаза.

30 марта 2022

События вторника назвали «стамбульским казусом», но это географически неточно – стоит заметить, что ни Сергей Шойгу, тем же утром внезапно назвавший «освобождение Донбасса» конечной целью военной кампании, ни Валентина Матвиенко, заговорившая об окончании войны, в Стамбуле не были. Можно было бы связать (да и связывают – Соловьев орал по телевизору) случившееся с именем Мединского, но для этого нужно игнорировать минобороновского заместителя Фомина, высказавшегося об итогах переговоров в Стамбуле в том же духе, что и Мединский. Вообще очень многое нужно игнорировать, чтобы свести события вторника к частному случаю косноязычия Мединского, и все позднейшие попытки доказать, что ничего не было, выглядят как часть той же самой большой интриги, в которой участвуют и Мединский, и Шойгу, и даже Абрамович, впервые публично показавший себя в качестве участника переговорного процесса.

К этому же сюжету можно отнести отчасти искреннюю, отчасти (по крайней мере, потоки комментариев в соцсетях иногда выглядят как продукция ботоферм, да и среди неботов слишком много комментаторов, известных высказываниями «по методичке») срежиссированную общественную реакцию в первые часы, когда реальное впечатление нового Хасавюрта и создали, по большому счету, паника и растерянность умеренных лоялистов и гнев и ярость радикальных патриотов. При этом единственным официальным лицом, выступившим с тех же (не сдаваться, идти на Киев) позиций оказался Рамзан Кадыров, что, с одной стороны, фиксирует его фактический статус как лидера «партии войны», а с другой вызывает некоторое недоумение – звать на Киев вслух никто, кроме Кадырова, не готов. Имея чеченского вождя в качестве эталонного ястреба, мы видим, что этому эталону во власти не соответствует вообще никто, даже Шойгу больше похож пусть и на неявного, но все же бесспорного активиста партии мира.

Какой бы ни была погрешность этого моментального социологического исследования (и все равно ведь нет ничего более точного), самый впечатляющий его итог – всеобщая готовность и всеобщее ожидание капитуляции. Не имеет значения, радуются люди возможному окончанию войны или пугаются – и пацифист, и людоед одинаково высоко оценивают вероятность, что однажды утром выйдет Мединский или еще кто-то и со специфической улыбочкой скажет, что договоренность достигнута, войска выводятся, братская помощь по восстановлению инфраструктуры (благозвучный синоним слову «репарации» создатели «хлопка» и «отрицательного роста» придумают без труда) будет оказана в надлежащем порядке, отрицание успеха спецоперации будем считать распространением фейков. Первая причина готовности к такому – исторический опыт; даже самые лояльные власти люди прекрасно понимают, что российская власть при необходимости всегда готова пренебречь любыми, в том числе и многократно ею же и продекларированными, национальными интересами. Всерьез биться за страну, за людей, за ценности она не станет. Но это только одна причина всеобщей готовности к капитуляции – причина первая и вечная, постоянная, давняя. Возможно, более важной