Туман - Александр Науменко

не газ, не плазма. Это… ничто. Пустота, которая обладает свойствами. Температура внутри аномалии продолжает падать. По последним замерам, она достигла минус ста семидесяти по Цельсию. При этом приборы, опять же, показывают наличие обычного воздуха, азот, кислород. Это грубое, фундаментальное нарушение второго закона термодинамики. Это как если бы вы зажгли спичку, а она начала бы поглощать тепло, замораживая всё вокруг.

Женщина сделала паузу, чтобы перевести дух.

— Мы фиксируем инфразвук на частотах, которые должны вызывать у людей панику и тошноту, но те, кто был рядом, сообщали лишь о «странном давящем чувстве». Магнитное поле ведёт себя так, будто в центре аномалии находится объект с массой небольшой луны, но гравитационных искажений нет. Это… Это дыра в реальности, сэр. «Слепое пятно», где известные нам законы физики просто не работают. Это потенциальная экзистенциальная угроза, и у нас нет ни единой рабочей гипотезы о её происхождении.

— Роберт, — повернулся к советнику по нацбезопасности глава государства. — Какова ситуация «на земле»?

Кармайкл сложил руки на животе.

— Ситуация паршивая, сэр, и становится хуже с каждым часом. Видео с теми двумя блогерами утекло в сеть. Оно уже по всему миру. Паника нарастает. Периметр осаждают тысячи людей. Там уже образовался стихийный лагерь. Стримеры, сектанты, просто зеваки. Какой-то тип по имени Лео «Искатель» уже объявил себя пророком «новой эры» и собирает последователей. Возник чёрный рынок. Продают воду, еду, места для парковки. Произошло несколько драк со смертельным исходом. Шериф на месте еле справляется. Мои люди докладывают, что китайские и российские спутники-шпионы висят над Монтаной круглосуточно. Весь мир смотрит на нас. И ждёт, что мы будем делать.

Президент откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В кабинете снова повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом кондиционера. Он, самый могущественный человек на планете, командующий самой сильной армией и самой передовой наукой, чувствовал себя абсолютно беспомощным. У него не было врага, в которого можно выстрелить. У него не было проблемы, которую можно было бы решить деньгами или приказом. Перед ним имелась лишь холодная, безразличная пустота, выросшая на кукурузном поле в сердце его страны.

— Значит, так, — наконец сказал он, открывая глаза. — Первое. Марк, усилить периметр вдвое. Никто, я повторяю, никто не должен больше к нему приближаться. Применять силу, если потребуется. Развернуть полевые госпитали и фильтрационные пункты для гражданских. Нам нужно взять под контроль хаос.

— Будет исполнено, сэр.

— Второе. Эвелин, соберите лучших. Физиков, математиков, астробиологов. Дайте им всё, что они попросят. Любые ресурсы. Мне не нужны теории, мне нужны варианты. Пусть работают круглосуточно.

— Они уже работают, господин Президент.

— Третье. Роберт, полный информационный локдаун. Классифицировать всё, что связано с «Завесой», как высший уровень государственной тайны. Взять под контроль сотовую связь и интернет в радиусе ста миль. Мне плевать на первую поправку. Мы не можем допустить массовой истерии по всей стране.

— Это будет сложно, сэр. Практически невозможно в наше время.

— Сделайте это возможным, Роберт, — отрезал Президент. — Для этого я вас и держу.

Он встал и подошёл медленно к окну, глядя на ночной Вашингтон. Огни города казались далёкими и нереальными.

— А пока… Пока мы ждём. Мы наблюдаем. И молимся, чтобы эта дрянь не начала расти быстрее.

Никто не понимал, что это такое. Откуда оно взялось и, самое главное, что с этим делать. Мир, каким они его знали, только что сделал резкий, пугающий крен в сторону Неизведанного. И это было только начало.

Глава 3

Глава 3

Солнце только-только начало опускаться к дальним холмам, окрашивая небо в нежно-розовые и золотистые тона, но эта красота казалась Джеду издевательской, фальшивой на фоне того, что происходило совсем рядом. Воздух был прохладным и чистым, пах полынью. Запахи, которые он вдыхал всю свою жизнь, которые были частью его самого. Но теперь к ним примешивался едва уловимый, но отчётливый привкус чего-то чуждого, металлического, и леденящий, неестественный холод, который, казалось, проникал в самые кости, несмотря на тёплую куртку.

Он медленно обошёл свой старый, но крепкий дом, построенный дедом, Илаем Стоуном, больше ста лет назад. Каждое бревно, каждая доска на крыльце, каждый покосившийся заборный столб, были ему хорошо знакомы, как линии на собственной ладони. Здесь он родился, здесь сделал первые шаги, здесь играл мальчишкой, прячась от старшего брата в густых зарослях сирени у крыльца. Сюда он привёл свою Мэри, здесь родился их ребёнок. Здесь он провожал сына в школу, а потом и во взрослую жизнь. Здесь он оплакивал Мэри, а потом и сына, Тома, не вернувшегося из проклятого Афганистана. Вся его жизнь, все его радости и горести, все его надежды и разочарования были вплетены в эту землю, в этот дом, как корни старого дерева.

Он нежно коснулся рукой выветренной, шершавой древесины стены.

— Прощай, старый друг, — прошептал он, и в горле встал горький ком. — Не думал я, что так придётся с тобой расставаться.

Он заглянул в окно кухни. Там, на столе, осталась недопитая чашка кофе, которую он поставил, когда приехали военные. На крючке у двери висела старая, соломенная шляпа Мэри, которую она всегда надевала, когда работала в саду. Мелочи, осколки прошлой, нормальной жизни, которая рухнула в одночасье.

«Старый хрыч, разнюнился, — мысленно оборвал он сам себя. — Не хватало еще слезы тут лить. И так тошно».

Брезентовый мешок, который он бросил в кузов пикапа, был почти пуст. Что можно взять с собой, когда уезжаешь из всей своей жизни? Смена белья, пара джинсов, тёплый свитер. Ящик с инструментами. Старые, верные молотки, пилы, гаечные ключи, которые служили ему верой и правдой много лет. Может, пригодятся где-нибудь, хотя он понятия не имел, где это «где-нибудь» будет и чем он там будет заниматься. Фермеру, оторванному от своей земли, трудно найти новое место под солнцем.

— А может, оно и к лучшему, — буркнул он себе под нос. — Меньше барахла тащить. Все равно все это теперь прах.

Снимок в простой деревянной рамке был единственной вещью, которую он бережно завернул в старое полотенце и положил на пассажирское сиденье. Мэри, молодая, смеющаяся, с озорными искорками в глазах, и Том, совсем ещё мальчишка, лет