Беспощадный целитель. Том 7 - Константин Александрович Зайцев

обменять его на жизнь белобрысого дворянчика. Истинный целитель бросился бы к Алисе, зажал бы рану, влил бы энергию, считал бы повреждения. А я же мчался мимо, ибо мы оба знали, что на текущем уровне я её не спасу. Зато, забрав их жизни, Владыка Металла мог спасти Зрящую и одновременно привязать меня к себе ещё сильнее.

Белобрысая голова в проломе перестала улыбаться.

Я видел это словно издалека, словно через красное стекло: как сползает с породистого лица щенячья ухмылка, как недоумение сменяется первым проблеском настоящего, животного страха, того страха, который приходит, когда зверь вдруг понимает, что добыча, которую он гнал, обернулась и оказалась куда крупнее. Рольф что-то крикнул своим, и в меня полетели их жалкие техники, от которых я уходил играючи.

Доспех духа изменился, выпуская почти невидимые когти из рук, и в считанные мгновения я пересёк разделяющее нас расстояние. Глаза Рольфа были полны страхом, он прекрасно видел, что я/мы идём не просто поговорить.

Я чуял запах его страха и наслаждался. Шаг. Ещё один — и вот мы уже в прыжке ловим какую-то технику, что сбивает прицел, и острые как бритва когти пронзают ублюдка не насквозь, а лишь слегка вскрывают ему мышцы на животе. Теперь его глаза были окончательно полны уже не страхом, а тем чистым ужасом, какой я не раз видел в чужих глазах, склоняясь над теми, кто наконец понял, кто пришёл по их душу.

Контроль над телом возвращался ко мне медленно, толчками, как выныривает утопленник, которого уже перестали ждать.

Сначала вернулся звук. Чужой, далёкий, будто я слушал мир сквозь толщу воды: визг твари, треск ломаемых костей, чей-то крик. Потом — тяжесть. Что-то держало меня, обвивало, стискивало руки и ноги, грудь, горло, держало неодолимо и мягко, как держит мать, когда ребёнок бьётся в истерике, не желая ему зла, но и не выпуская. И только потом, последним, вернулось зрение, и я увидел то, что натворил.

Я стоял над Рольфом, и моя занесённая рука, от локтя до кончиков пальцев, переливалась полупрозрачной бронёй доспеха духа, овеществлённого астралом, а из пальцев росли когти. Длинные, в локоть, изогнутые, призрачно-чёрные, мерцающие на концах, когти, которых у меня не было никогда, но которые стали моим основным оружием после того, как я побратался с Лао Баем.

Рольф лежал подо мной, и поперёк его живота, наискось, тянулись четыре борозды — неглубокие, вскрывшие кожу и мышцу, но не более. Не рана даже, а так, метка. В последний миг чья-то техника из пролома сбила мне прицел, толкнула когти вкось, и вместо распоротого нутра дворянчик отделался вспоротой шкурой. Кровь выступала ровно, не толчками, белобрысая голова запрокинулась, а в широко раскрытых глазах не осталось ничего от той щенячьей спеси, что я видел на жеребьёвке. Только чистый, животный ужас существа, которое заглянуло за край и не успело отвести взгляд.

Ещё один удар когтей — и сделка Владыки Металла завершится, а раны Алисы начнут заживать сами собой, но этого удара не было лишь потому, что меня держала трава.

Я понял это, только когда вернулся в себя окончательно. Из земляного пола, из стен каменного мешка, из самих костей, устилавших чашу, проросли побеги — толстые, гибкие, налитые силой лозы, оплётшие меня от лодыжек до горла в плотный зелёный кокон. Они не рвали и не душили, они держали, и держали так, что я при всей своей силе, при доспехе и когтях, при сидящем во мне Владыке не мог пошевелить и пальцем. Это была не просто грубая сила, тут ощущался контроль такой тонкости, что у меня, знавшего толк в чужой силе, на миг перехватило дыхание. Кто-то спеленал меня, как пеленают новорождённого, и сделал это играючи.

«Жаль, — шепнул Владыка Металла во мне, и в голосе его не было ни злости, ни страха, только ленивая досада игрока, у которого со стола смахнули почти выигранную партию. — Так хорошо начали, целитель. Значит, мы продолжим в другой раз».

И вот тут, пока он был ещё силён, пока кровь Рольфа дымилась на моих когтях, я сделал то единственное, что мог сделать, — вцепился в это мгновение обездвиженности обеими руками. Трава лишила меня возможности двигаться, бить, убивать, а Владыке нужно было именно это: действие, кровь, движение, та самая ярость, которой он питался и на которой держался за руль. Лиши его пищи — и он слабеет. Я повис в зелёном коконе мёртвым грузом, перестал рваться, перестал ненавидеть, выстудил в себе всё до ледяного нуля, как учил меня когда-то старый мастер: поверхность озера — зеркало, гладкая, мёртвая, и нет на ней ряби, за которую мог бы уцепиться чужой коготь. Я давил себя самого к этому дну, выстуживал ярость, и Владыке стало не за что держаться.

Он почувствовал это. Почувствовал, как уходит из-под него опора, и не стал цепляться, отступил. Сам, без борьбы, скользнул обратно на дно ядра, в чёрное солнце, и затих там, сытый одним только тем, что подержался за руль. Он не проиграл. Он попробовал и проторил себе дорогу, отметив, что эта дорога открывается через мою ярость и опасения за близких, — и ушёл ждать следующего раза, потому что времени у мертвеца внутри мертвеца было сколько угодно. Я выдавил его, да. Но выдавил не силой. Я просто перестал быть тем, за что он мог ухватиться, и в этом было моё единственное оружие против него — и моя единственная, страшная уязвимость. Стоит мне снова потерять себя в гневе — и дверь распахнётся опять. В ответ на мои мысли раздался смешок:

«Продолжай в это верить, целитель. Мы с тобой слишком похожи, чтобы ты сумел измениться».

Мысленно ругнувшись на древнего демона, я остался висеть в коконе из травы. Запоздалый ужас поднялся изнутри волной, и меня замутило, когда я попытался повернуться, чтобы узнать, что с Алисой. Трава давила на меня, мешая мне сделать хоть что-то, и мне оставалось лишь анализировать.

Владыка Металла вёл меня к убийству человека, и сделал он это с такой лёгкостью лишь потому, что я сам этого хотел. Стоило мне на один-единственный удар сердца потерять себя в ярости — и он захватил моё тело.

И самое мерзкое: он ведь вёл меня не просто убивать. Я помнил, как на бегу мои губы шептали нечестивые ритуальные слова, как Владыка тянул нити к металлу в крови Алисы, связывал его своим словом, готовил обмен — жизнь белобрысого и его дружков за