Беспощадный целитель. Том 7 - Константин Александрович Зайцев

— Гляньте, господин, — сказал он графу, кивая на меня. — Вожак первым встречает тех, кто полез на стаю. А как бой встал — первым делом проверяет своих, а не считает собственные раны. Настоящий зверь, господин, такое не подделаешь.

Судя по тому, как он свободно говорил с владетелем графства, он явно птица высокого полёта, что подтверждалось тем, что его ядро было налито силой, которую он мог пустить в ход в любой момент.

Я поймал взгляды Эйры и Лины. Обе стояли у обломков ледяной стены — единственные из нас, кто не потерял себя в этой мясорубке, и оттого, похоже, хлебнувшие своей особой жути. Лина была белая как мел и прижимала к губам ободранные костяшки. После боя бывает злой азарт, дрожь, хохот сквозь слёзы — я видел это сотни раз. У неё было другое: тихий, глубокий ужас человека, который заглянул туда, куда лучше не заглядывать, и увидел, что двое из его команды — не совсем нормальные люди. Прости, Колючка, но я тебя предупреждал об этом. И я, и Дэмион убьём за своё не раздумывая.

Эйра держалась куда лучше, ледяная выучка семьи Чен не давала ей раскиснуть, но и её потряхивало, и взгляд, которым она смотрела на меня, был уже не тем, что утром. В нём стояла тревога. И ещё — первый, не названный пока страх, а вместе с ним и узнавание. Да, Ледышка, я слишком похож на твоих старших родственников.

Я считал это за доли секунды и убрал поглубже, к остальным ранам этого дня. Разберусь потом. Сейчас на руках было дело поважнее.

Потому что к нам, расшвыривая егерей, уже ломился барон.

— НАПАДЕНИЕ!

Крампф ворвался в чашу, как кабан в огород, — грузный, в дорогом камзоле, с породистым лицом, перекошенным до неузнаваемости. Он рухнул на колени возле племянника, ощупал вспоротый живот, увидел борозды, побелевшее лицо — и вскинулся на меня, брызжа слюной. Одновременно с ним, с другой стороны, молча подошёл Хант. С незажжённой сигаретой в зубах и с лицом человека, который очень хочет закурить и слишком хорошо понимает, что не время, но, глядя на меня, он одобрительно кивнул. А у меня в голове всплыли его слова: «Тот, кто бьёт в спину в разломе, остаётся там».

— Дисквалифицировать! — ревел барон. — Эту тварь и всю его свору — вон с турнира! Немедленно! Эта подзаборная шваль, это приютское отребье посмело поднять руку на участника! На дворянина! Я требую…

— На дворянина, — повторил я тихо.

Он услышал и осёкся, на половине вдоха.

Я смотрел ему прямо в глаза и говорил медленно, размеренно, укладывая каждое слово, как укладывают камни в основание стены.

— Пусть я первый своего имени, барон. Пусть за мной нет ни рода, ни герба, ни поместья. Но моё имя не запятнано подлостью. Чего, боюсь, не скажешь о некоторых здесь присутствующих. — Я повёл подбородком в сторону пролома. — Стену проломили не твари. Твари не бьют направленным ударом точно в стык кладки. В стык бьёт тот, кто хочет открыть тварям дорогу к чужим спинам. Ваш племянник с командой стоял в проломе, барон. Я видел, и уверен, это видел не я один.

Лицо Крампфа пошло багровыми пятнами. Он понял, что я готов к столкновению, а прилюдно обвинить меня дальше значило прилюдно же копать под родную кровь, и от этой вилки, от собственного бессилия, его окончательно понесло.

— Да как ты смеешь, отродье! — Голос сорвался на визг, и барон, уже не соображая, что делает, выпрямился во весь рост. — Я вызываю тебя! Слышишь⁈ Здесь, при свидетелях, при владетеле, я, барон Отто фон Крампф, вызываю тебя на дуэль! И тогда посмотрим, так же ли ты остёр на язык!

И вот тут я улыбнулся по-настоящему, широко, от души, своей любимой улыбкой. Той самой, с которой вступал в бой в прошлой жизни, и барон разом осёкся, а потом отшатнулся.

Потому что этот идиот с древними предками только что собственным языком вручил мне то, до чего я сам не дотянулся бы никогда. Я чуть повернул голову к Ханту и одними глазами сказал ему спасибо, на что тот лишь криво усмехнулся и всё-таки зажёг сигарету.

Спасибо тебе, однорукий, за то, что ты выдал мне уложение о дуэлях, которое я, следуя твоим инструкциям, выучил наизусть. Клянусь Небом, насколько же ходов ты можешь предугадывать происходящее на этом турнире? Ещё в прошлой жизни чужие кодексы чести всегда были таким же оружием, как яд или удавка, только их можно было использовать среди общества и куда изящнее. И одно из первейших его правил гласило: простолюдин не может вызвать дворянина. Всё равно что вызвать на поединок благородного будет зверьё. Но в обратную сторону это прекрасно работало, а чтобы не запятнать свою честь поединком со зверем, придумали правило равенства. А потому, вызывая, дворянин самим фактом вызова признаёт противника равным. Поднимает его до своего уровня. С момента вызова и до разрешения дуэли вчерашняя «подзаборная шваль» становится лицом, приравненным к дворянству.

Со всеми вытекающими правами.

— Как интересно, — протянул я, смакуя каждое слово, как выдержанное вино. — Как удивительно интересно, барон. Что ж. В таком случае я, Алекс Доу, пользуясь статусом, который вы мне столь любезно даровали, при тех же свидетелях и при владетеле графства… — я повернулся к белобрысому, который всё ещё сидел на костях, держась за перевязанный живот, и хлопал глазами, — … вызываю на дуэль Рольфа Крампфа. За кровь моей команды и за его подлость.

На площадке повисла мёртвая тишина, а потом её разорвал смех.

Смеялся один из тех, кто стоял поодаль, за плечом графа, — худой, высокий, неприлично изящный, в костюме, который стоил больше, чем вся наша школа с потрохами, с длинными ухоженными волосами и подведёнными по столичной моде глазами. Из тех, кого в прошлом мире зовут цветочными мальчиками. Он хохотал, запрокинув голову, звонко и жестоко, откровенно наслаждаясь, и от него — вот что не вязалось — тянуло смертью гуще, чем от всей этой чаши, заваленной трупами.

Я такое чуял безошибочно. От графа за моей спиной шла сила глубокая и глухая, как ледяная вода подо льдом, — мощь владетеля, мощь природы. А от этого весёлого щёголя несло другим: сталью и смертью. Я не понимал, какая стихия дала ему силу, но