Беспощадный целитель. Том 7 - Константин Александрович Зайцев

— Вот уж нет, — искренне сказала она, и на секунду сквозь всю накопленную жуть в ней проглянула прежняя Лина. Уже хорошо. Уже заживёт.

Эйра не сказала ничего. Она смотрела на меня, и я видел, как в ней собираются слова. Много слов, целая заготовленная речь, что-то про сегодняшнее, про то, что она видела, про то, что она теперь обязана спросить как командир и боится спрашивать как человек. Губы её приоткрылись. Я ждал.

Она закрыла рот, коротко кивнула — «принято» — развернулась и пошла к егерям, прямая, как клинок, и только пальцы на ходу сжались и разжались, выдавая цену этой прямоты.

Не сегодня, значит. Но скоро. Такие разговоры не рассасываются, как хорошо наложенные швы. Они прорываются, как застарелые гнойники, так что нужно будет поговорить в удобный для меня момент. Гнойники надо вскрывать и чистить.

Я взял нож и пошёл к тушам.

Работа была знакомая до скуки, и слава Небу, что знакомая: рукам было чем заняться, и голова, привязанная к рукам, тоже занялась делом вместо того, чтобы жевать сегодняшний день по кругу. Серпокрыл вскрывается от грудины, ядро сидит глубоко, под связкой у самого хребта, — у рядовых оно мелкое, мутное, копеечное, и я выщёлкивал их одно за другим больше для порядка, чем для веса. Туши, разрубленные Дэмионом, приходилось собирать по половинам; те, что обуглила его тьма, воняли палёным пером так, что слезились глаза. Я резал, выщёлкивал, складывал. Восемь ядер приличного качества, вожак был девятым, и вот тут я не торопился.

Его ядро я почувствовал ещё до того, как вскрыл грудину, — оно отозвалось моему чутью глухо и плотно, как отзывается полный кувшин, если щёлкнуть по нему ногтем, среди пустых. Я вырезал его аккуратно, со всей связкой, очистил и поднял к свету. Тёмное, тяжёлое, размером с голубиное яйцо, и внутри, если повернуть, медленно перекатывалась тень — так у сильных стайных тварей выглядит то, что делало вожака вожаком. Такое ядро стоило двух десятков рядовых. А то и больше, если найдётся понимающий покупатель.

Я взвесил его на ладони и подумал, что цена этому ядру — глаза Алисы, и никакой понимающий покупатель этого в цену не включит. Зато эту цену я возьму и с дяди, и с племянника.

Наверх я поднимался одним из последних. Позже меня шли лишь трое из егерей. И этот подъём дался мне куда дороже, чем хотелось бы: на середине лестницы, вырубленной в камне, меня на мгновение повело, и мне пришлось постоять, держась за стену и пережидая, пока мир перестанет плыть. Обожжённое светом кадавр-ядро слишком медленно восстанавливалось даже при избытке энергии разлома, и теперь мне приходилось ощущать разницу между мной и разломом почти как любому нормальному практику. Ничего, я уже ощущал, как начали работать регенеративные способности, и скоро я буду в норме.

Точка выхода из разлома оказалась оцеплена и обустроена: навесы, столы егерской службы, большие весы на треногах — тяжёлые, бронзовые, с гирями, каждую из которых поднимали двумя руками. Возле весов уже стояли наши: Эйра с бумагами, Лина с рюкзаком Алисы, снятым с носилок, и разложенная на холстине добыча — ядра дремоклювов, плотные, «спящие», тускло отблёскивающие; чужие ядра из схрона; мелочь с дороги. Егерь с костяной табличкой пересчитывал, второй записывал, третий взвешивал, объявляя вслух, и вокруг, за оцеплением, плотнела толпа — участники, наставники, зеваки из обслуги. Слухи здесь бегали быстрее серпокрылов.

Я вывалил на холстину ядра — восемь мелких и одно тяжёлое. Егерь с табличкой присвистнул, не удержавшись от такого зрелища, а потом покосился на старшего и снова взял себя в руки, продолжая делать замеры.

Дальше было взвешивание, и я стоял рядом, смотрел на гири и слушал вполуха. Всё, чего мне хотелось, — это чтобы бронзовая чаша поскорее перестала качаться, чтобы цифры записали, бумаги подписали, и чтобы можно было наконец уйти туда, куда унесли носилки. Тело держалось на упрямстве, как и сказала Кайра, а упрямство — топливо конечное.

— … итоговый вес засчитан, — гудел старший егерь. — Заверено, внесено. Сорок седьмая школа, распишитесь.

Эйра расписалась. Толпа за оцеплением зашумела — цифру расслышали, и цифра пошла гулять по рядам, обрастая по дороге. Я уже повернулся уходить, когда шум стих разом, как обрубленный.

К весам вышел ректор.

Он двигался так, как двигается по-настоящему опасный боец. Лёгкий, чуть ленивый шаг, и толпа раздалась перед ним шире, чем расступалась перед графом. Графа здесь боялись как власть. Этого — как погоду: не обижается, не гневается, просто может убить.

— Дамы и господа, участники и наставники. — Голос у него оказался поставленный, звучный, привыкший к залам побольше этого пятачка. — Пользуясь тем, что первая охота завершена и трофеи основных претендентов заверены, объявляю текущее положение общего зачёта. Слушайте и делайте выводы, у вас ещё будет время их применить.

Он говорил, а я стоял и ловил себя на том, что смотрю не на него, а на проход между навесами, куда четверть часа назад унесли носилки. Слова долетали кусками, как долетает чужой разговор через стену.

— … на пятой строке — двадцать третья школа… — Мозг автоматом отметил, что это школа нашей тёмной лошадки Нортона. — … достойный результат для второго потока…

Проход между навесами был пуст. Значит, уже в лагере. Значит, Кайра снимает стазис, и Алиса сейчас просыпается в темноте, и хорошо бы Дэмион догадался говорить с ней, когда она начнёт просыпаться, потому что просыпаться в темноте молча — это…

— … на второй строке — третья школа, — голос ректора выделил слова, и толпа загудела. — Команда господина Эшберна показала отличную слаженность и взяла второй результат дня. Поздравляю. Отрыв от третьего места существенный.

Эшберн с дружками стали вторыми. Эйра рядом со мной не шелохнулась, но я почувствовал, как она стала на полтона холоднее. Так лёд потрескивает перед сильным морозом. Её дуэль ждала своего часа так же, как мои две.

— И на первой строке… — Ректор выдержал театральную паузу и обвёл толпу взглядом, в котором плясало откровенное веселье. — Сорок седьмая школа. С отрывом от второго места… — ещё пауза, — … в сто баллов.

Толпа не просто загудела, она разом охнула. И я спиной почувствовал, как сотня взглядов сошлась на нас, на наших спинах, на холстине с ядрами, которую егеря уже убирали. Сто баллов. Я не знал