Обледенелый мост - Любен Станев

этот гость из-за океана!.. Должно быть, весьма посредственный адвокат, если связался с какими-то общественными комитетами и пустился в странствия по белу свету, чтобы спасать коммунистов…» Он украдкой осмотрел его костюм, заметил малоподходящий для данного места галстук-бабочку и сказал любезно:

— Не затрагивая юридической стороны вопроса, могу уверить господина, что все возможное и не вступающее в противоречие с законом будет сделано. Как-никак мы государство с правовым статутом и, полагаю, доказали это именно Лейпцигским процессом.

— Скорее его окончанием, чем началом! — мягко, весьма вежливо возразил ему Галлахер, элегантно склонившись в его сторону.

Дикс промолчал, а один из юношей, стоявших поблизости, подхватил с нескрываемой иронией:

— Конец венчает дело!

Дикс оставил без внимания эту реплику, хотя она его и задела.

— И если подсудимые находятся еще в тюрьме, — продолжал Дикс, повернувшись к Галлахеру, — то это делается не ради каприза тех или иных лиц, а главным образом, чтобы уберечь их от возможных нежелательных эксцессов со стороны некоторых экстремистских элементов.

Заинтересованные этими словами, молодые люди подошли ближе к собеседникам. Вглядевшись повнимательнее, Дикс припомнил, что встречал их в посольстве в обществе брата Марты. Это были отпрыски богатых американских и английских семейств, занимающиеся журналистикой, путешествиями и критикой буржуазного строя. Диксу показалось несколько необычным, что Додд не счел необходимым представить их ему, тем более, что один из них так бесцеремонно вмешался в разговор.

— Это старый избитый трюк, господин Дикс, — заметил второй юноша, — светловолосый, веснушчатый малый, хрящеватый нос которого покраснел от сильного солнца. — Чаще всего произвол по отношению к отдельным лицам и целым народам совершается якобы во имя их блага.

Госпожа Додд беспокойно задвигалась в кресле.

— Джонни, мне хотелось бы, чтобы ваша мать услышала ваши речи…

— Вряд ли она испытывает подобное желание, — ответил юноша.

Галлахер тихо засмеялся и затем обратился к Диксу.

— А не представляет ли опасности то обстоятельство, что мнение этих элементов, как вы изволили выразиться, станет решающим в судьбе Димитрова?

— Не более чем для вас, в Америке, существует опасность превратить линч в государственную политику, — отпарировал Дикс.

Галлахер и Додд переглянулись, обменявшись легкими снисходительными улыбками.

— О, от этого не застраховано даже такое демократическое общество, как наше, — сказал Галлахер. — Не так ли, профессор? Вы историк и, полагаю, сможете опровергнуть мое мнение?

Додд замахал своими длинными руками.

— Увы, думаю, что не смогу!

Воцарилось молчание. Дикс чувствовал, что теряет самообладание. Он искренне сожалел, что не последовал за Мартой в ее скрытый от чужих глаз уголок. Поведение Додда казалось ему все более странным и необъяснимым. Очевидно, за последние две недели произошла перемена не только с дочерью, но и с отцом. Посол всегда отличался оригинальными взглядами, но сейчас у Дикса было чувство, что этот человек зашел слишком далеко. То, что он взял с собой Галлахера и терпел в своей компании праздных болтунов, представлялось весьма знаменательным. Неужели история с Димитровым повлияла и на него?

Дикс огляделся по сторонам. Терраса начала пустеть, но внизу, у озера, было еще оживленно. Юноши и девушки в пестрых спортивных костюмах гонялись друг за другом, боролись на снегу. Со стороны ближайшей лыжни то и дело стремительно вылетали лыжники, и тогда слышались крики, звонкие удары лыжных палок, раздавались резкие, скрежещущие звуки внезапно останавливающихся лыж. Дикс напрасно пытался отыскать Марту в этой толпе, его раздражение росло. Могла бы она в это утро отказаться от катка! Достаточно того, что она вовлекла его в столь неприятный и бесполезный разговор, а в довершение, оставив одного, предпочла компанию своего нахального ухажера… Но тут ему пришло в голову, что, в сущности, он сам толкнул ее на этот поступок. Вспомнился пустой коридор перед рестораном и ее возбужденное дыхание, и он понял, что оснований сердиться на кого бы то ни было, кроме как на самого себя, у него нет.

— Предположим, что и в самом деле таковы были соображения вашего правительства, — услышал он снова мягкий, раздражающе медленный, отчетливый голос Галлахера, напоминавший своей интонацией речь учителя иностранного языка. — В данном случае гораздо важнее другое: можно ли считать, что германские власти разрешат немедленный выезд трем болгарам, если какое-либо правительство выразит готовность выдать им въездные визы?

— Думаю, что да! — ответил Дикс.

На несимпатичном лице Галлахера появилось хитрое самодовольное выражение.

— Такое правительство уже существует, господин Дикс, — сказал он, посматривая на Дикса с подчеркнутой благосклонностью.

Дикс недоуменно повел бровями.

— Вот как? Не знал… Какое же именно?

— Советское. Я узнал об этом два дня назад лично от русского посла в Берлине.

Дикс несколько театрально развел руками.

— Вот уж никак не ожидал, что вы меня поставите в тупик.

Вокруг засмеялись полуучтиво, полуоблегченно, а молодые люди, не найдя, что возразить, вскоре молча отошли.

Тогда Галлахер заговорил о большом размахе борьбы в защиту Димитрова, которая велась по всему миру и активнее всего во Франции и Англии. Он рассказывал спокойно, но живо, образно, называл имена известных людей науки и искусства, приобщивших свои усилия к мощной международной кампании, приводил цифры о количестве митингов и демонстраций протеста. Дикс заметил, что Додд слушал его внимательно, время от времени кивая головой, тогда как его жена, устроившись в шезлонге, подставляла лицо под последние лучи солнца. Диксу подумалось, что она, должно быть, не слушает разговора, но каково же было его удивление, когда он услышал ее слегка взволнованный голос.

— Мне бы хотелось познакомиться с этим человеком. Полагаю, он будет интересен.

Словно только того и ожидавший, Галлахер принялся говорить о необыкновенных качествах неизвестного дотоле болгарина, о его исключительной интеллигентности и культуре, самообладании и чувстве собственного достоинства, поразивших не только его друзей, но и врагов. «Сейчас вспомнит о Геринге!» — с досадой подумал Дикс, взволнованный тем, что происходило на террасе, и особенно нелепым совпадением между возложенной на него вчера задачей и сегодняшним разговором. Но Галлахер продолжал восхвалять качества Димитрова, и Дикс вновь почувствовал глухое раздражение.

— Вы, наверное, были знакомы с ним ранее? — спросил он.

Галлахер покачал головой.

— Никогда его не видел. И даже — позвольте признаться — как и многие в Америке да и в Европе тоже, не подозревал, что среди коммунистов могут быть такие замечательные люди. Выводы мои основаны главным образом на впечатлениях от этого процесса, но этого недостаточно. — И, несколько смущаясь, добавил с улыбкой: — Впрочем, едва ли мне нужно убеждать именно вас — вы наверняка присутствовали на процессе и имеете более яркое представление о Димитрове.

Дикс помолчал.

— Ошибаетесь, я не был там.

— Да-а… — поспешил заметить Додд. — Этим процессом занимались другие люди, Лео. Господин Дикс не